ало опять выходить наружу. "Да неужели же
этот дрянной негодяй до такой степени может меня беспокоить!" подумалось
ему с нестерпимою злобой.
Дело в том, что Иван Федорович действительно очень не взлюбил этого
человека в последнее время и особенно в самые последние дни. Он даже начал
сам замечать эту нараставшую почти ненависть к этому существу. Может быть
процесс ненависти так обострился именно потому, что в начале, когда только
что приехал к нам Иван Федорович, происходило совсем другое. Тогда Иван
Федорович принял было в Смердякове какое-то особенное вдруг участие, нашел
его даже очень оригинальным. Сам приучил его говорить с собою, всегда
однако дивясь некоторой бестолковости или лучше сказать некоторому
беспокойству его ума и не понимая, что такое "этого созерцателя" могло бы
так постоянно и неотвязно беспокоить. Они говорили и о философских вопросах
и даже о том, почему светил свет в первый день, когда солнце, луна и звезды
устроены были лишь на четвертый день, и как это понимать следует; но Иван
Федорович скоро убедился, что дело вовсе не в солнце, луне и звездах, что
солнце, луна и звезды предмет хотя и любопытный, но для Смердякова
совершенно третьестепенный и что ему надо чего-то совсем другого. Так или
этак, но во всяком случае начало выказываться и обличаться самолюбие
необъятное и при том самолюбие оскорбленное. Ивану Федоровичу это очень не
понравилось. С этого и началось его отвращение. Впоследствии начались в
доме неурядицы, явилась Грушенька, начались истории с братом Дмитрием,
пошли хлопоты, -- говорили они и об этом, но хотя Смердяков вел всегда об
этом разговор с большим волнением, а опять-таки никак нельзя было добиться,
чего самому-то ему тут желается. Даже подивиться можно было нелогичности и
беспорядку иных желаний его, поневоле выходивших наружу и всегда однако
неясных. Смердяков всђ выспрашивал, задавал какие-то косвенные, очевидно
надуманные вопросы, но для чего -- не объяснял того, и обыкновенно в самую
горячую минуту своих же расспросов вдруг умолкал или переходил совсем на
иное. Но главное, что раздражило наконец Ивана Федоровича окончательно и
вселило в него такое отвращение-- была какая-то отвратительная и особая
фамильярность, которую сильно стал выказывать к нему Смердяков, и чем
дальше, тем больше. Не то, чтоб он позволял себе быть невежливым, напротив,
говорил он всегда чрезвычайно почтительно, но так поставилось однако ж
дело, что Смердяков видимо стал считать себя бог знает почему в чем-то
наконец с Иваном Федоровичем как бы солидарным, говорил всегда в таком
тоне, будто между ними вдвоем было уже что-то условленное и как бы
секретное, что-то когда-то произнесенное с обеих сторон, лишь им обоим
только известное, а другим около них копошившимся смертным так даже и
непонятное. Иван Федорович однако и тут долго не понимал этой настоящей
причины своего нараставшего отвращения и наконец только лишь в самое
последнее время успел догадаться в чем дело. С брезгливым и раздражительным
ощущением хотел было он пройти теперь молча и не глядя на Смердякова в
калитку, но Смердяков встал со скамейки, и уже по одному этому жесту Иван
Федорович вмиг догадался, что тот желает иметь с ним особенный разговор.
Иван Федорович поглядел на него и остановился и то, что он так вдруг
остановился и не прошел мимо, как желал того еще минуту назад, озлило его
до сотрясения. С гневом и отвращением глядел он на скопческую испитую
физиономию Смердякова с зачесанными гребешком височка
этот дрянной негодяй до такой степени может меня беспокоить!" подумалось
ему с нестерпимою злобой.
Дело в том, что Иван Федорович действительно очень не взлюбил этого
человека в последнее время и особенно в самые последние дни. Он даже начал
сам замечать эту нараставшую почти ненависть к этому существу. Может быть
процесс ненависти так обострился именно потому, что в начале, когда только
что приехал к нам Иван Федорович, происходило совсем другое. Тогда Иван
Федорович принял было в Смердякове какое-то особенное вдруг участие, нашел
его даже очень оригинальным. Сам приучил его говорить с собою, всегда
однако дивясь некоторой бестолковости или лучше сказать некоторому
беспокойству его ума и не понимая, что такое "этого созерцателя" могло бы
так постоянно и неотвязно беспокоить. Они говорили и о философских вопросах
и даже о том, почему светил свет в первый день, когда солнце, луна и звезды
устроены были лишь на четвертый день, и как это понимать следует; но Иван
Федорович скоро убедился, что дело вовсе не в солнце, луне и звездах, что
солнце, луна и звезды предмет хотя и любопытный, но для Смердякова
совершенно третьестепенный и что ему надо чего-то совсем другого. Так или
этак, но во всяком случае начало выказываться и обличаться самолюбие
необъятное и при том самолюбие оскорбленное. Ивану Федоровичу это очень не
понравилось. С этого и началось его отвращение. Впоследствии начались в
доме неурядицы, явилась Грушенька, начались истории с братом Дмитрием,
пошли хлопоты, -- говорили они и об этом, но хотя Смердяков вел всегда об
этом разговор с большим волнением, а опять-таки никак нельзя было добиться,
чего самому-то ему тут желается. Даже подивиться можно было нелогичности и
беспорядку иных желаний его, поневоле выходивших наружу и всегда однако
неясных. Смердяков всђ выспрашивал, задавал какие-то косвенные, очевидно
надуманные вопросы, но для чего -- не объяснял того, и обыкновенно в самую
горячую минуту своих же расспросов вдруг умолкал или переходил совсем на
иное. Но главное, что раздражило наконец Ивана Федоровича окончательно и
вселило в него такое отвращение-- была какая-то отвратительная и особая
фамильярность, которую сильно стал выказывать к нему Смердяков, и чем
дальше, тем больше. Не то, чтоб он позволял себе быть невежливым, напротив,
говорил он всегда чрезвычайно почтительно, но так поставилось однако ж
дело, что Смердяков видимо стал считать себя бог знает почему в чем-то
наконец с Иваном Федоровичем как бы солидарным, говорил всегда в таком
тоне, будто между ними вдвоем было уже что-то условленное и как бы
секретное, что-то когда-то произнесенное с обеих сторон, лишь им обоим
только известное, а другим около них копошившимся смертным так даже и
непонятное. Иван Федорович однако и тут долго не понимал этой настоящей
причины своего нараставшего отвращения и наконец только лишь в самое
последнее время успел догадаться в чем дело. С брезгливым и раздражительным
ощущением хотел было он пройти теперь молча и не глядя на Смердякова в
калитку, но Смердяков встал со скамейки, и уже по одному этому жесту Иван
Федорович вмиг догадался, что тот желает иметь с ним особенный разговор.
Иван Федорович поглядел на него и остановился и то, что он так вдруг
остановился и не прошел мимо, как желал того еще минуту назад, озлило его
до сотрясения. С гневом и отвращением глядел он на скопческую испитую
физиономию Смердякова с зачесанными гребешком височка