том он с великим недоумением припоминал несколько раз в своей жизни, как
мог он вдруг, после того, как расстался с Иваном, так совсем забыть о брате
Дмитрии, которого утром, всего только несколько часов назад, положил
непременно разыскать и не уходить без того, хотя бы пришлось даже не
воротиться на эту ночь в монастырь.
VI. ПОКА ЕЩЕ ОЧЕНЬ НЕ ЯСНАЯ.
А Иван Федорович, расставшись с Алешей, пошел домой, в дом Федора
Павловича. Но странное дело, на него напала вдруг тоска нестерпимая и,
главное, с каждым шагом, по мере приближения к дому, всђ более и более
нараставшая. Не в тоске была странность, а в том, что Иван Федорович никак
не мог определить, в чем тоска состояла. Тосковать ему случалось часто и
прежде и не диво бы, что пришла она в такую минуту, когда он завтра же,
порвав вдруг со всем, что его сюда привлекло, готовился вновь повернуть
круто в сторону и вступить на новый, совершенно неведомый путь, и опять
совсем одиноким, как прежде, много надеясь, но не зная на что, многого,
слишком многого ожидая от жизни, но ничего не умея сам определить, ни в
ожиданиях, ни даже в желаниях своих. И всђ-таки в эту минуту, хотя тоска
нового и неведомого действительно была в душе его, мучило его вовсе не то.
Уж не отвращение ли к родительскому дому? -- подумал он про себя, --
"похоже на то, до того опротивел, и хоть сегодня я в последний раз войду за
этот скверный порог, а всђ-таки противно..." Но нет, и это не то. Уж не
прощание ли с Алешей и бывший с ним разговор: "Столько лет молчал со всем
светом и не удостоивал говорить, и вдруг нагородил столько ахинеи". В самом
деле, это могла быть молодая досада молодой неопытности и молодого
тщеславия, досада на то, что не сумел высказаться, да еще с таким
существом, как Алеша, на которого в сердце его несомненно существовали
большие расчеты. Конечно, и это было, то-есть эта досада, даже непременно
должна была быть, но и это было не то, всђ не то. "Тоска до тошноты, а
определить не в силах, чего хочу. Не думать разве"...
Иван Федорович попробовал было "не думать", но и тем не мог пособить.
Главное, тем она была досадна, эта тоска, и тем раздражала, что имела
какой-то случайный, совершенно внешний вид; это чувствовалось. Стояло и
торчало где-то какое-то существо или предмет, в роде как торчит что-нибудь
иногда пред глазом, и долго, за делом или в горячем разговоре, не замечаешь
его, а между тем видимо раздражаешься, почти мучаешься, и наконец-то
догадаешься отстранить негодный предмет, часто очень пустой и смешной,
какую-нибудь вещь, забытую не на своем месте, платок, упавший на пол,
книгу, не убранную в шкаф, и пр. и пр. Наконец Иван Федорович, в самом
скверном и раздраженном состоянии духа, достиг родительского дома, и вдруг
примерно шагов за пятнадцать от калитки, взглянув на ворота, разом
догадался о том, чт[OACUTE] его так мучило и тревожило.
На скамейке у ворот сидел и прохлаждался вечерним воздухом лакей Смердяков,
и Иван Федорович с первого взгляда на него понял, что и в душе его сидел
лакей Смердяков, и что именно этого-то человека и не может вынести его
душа. Всђ вдруг озарилось и стало ясно. Давеча, еще с рассказа Алеши о его
встрече со Смердяковым, что-то мрачное и противное вдруг вонзилось в сердце
его и вызвало в нем тотчас же ответную злобу. Потом, за разговором,
Смердяков на время позабылся, но однакоже остался в его душе, и только что
Иван Федорович расстался с Алешей и пошел один к дому, как тотчас же
забытое ощущение вдруг быстро ст
мог он вдруг, после того, как расстался с Иваном, так совсем забыть о брате
Дмитрии, которого утром, всего только несколько часов назад, положил
непременно разыскать и не уходить без того, хотя бы пришлось даже не
воротиться на эту ночь в монастырь.
VI. ПОКА ЕЩЕ ОЧЕНЬ НЕ ЯСНАЯ.
А Иван Федорович, расставшись с Алешей, пошел домой, в дом Федора
Павловича. Но странное дело, на него напала вдруг тоска нестерпимая и,
главное, с каждым шагом, по мере приближения к дому, всђ более и более
нараставшая. Не в тоске была странность, а в том, что Иван Федорович никак
не мог определить, в чем тоска состояла. Тосковать ему случалось часто и
прежде и не диво бы, что пришла она в такую минуту, когда он завтра же,
порвав вдруг со всем, что его сюда привлекло, готовился вновь повернуть
круто в сторону и вступить на новый, совершенно неведомый путь, и опять
совсем одиноким, как прежде, много надеясь, но не зная на что, многого,
слишком многого ожидая от жизни, но ничего не умея сам определить, ни в
ожиданиях, ни даже в желаниях своих. И всђ-таки в эту минуту, хотя тоска
нового и неведомого действительно была в душе его, мучило его вовсе не то.
Уж не отвращение ли к родительскому дому? -- подумал он про себя, --
"похоже на то, до того опротивел, и хоть сегодня я в последний раз войду за
этот скверный порог, а всђ-таки противно..." Но нет, и это не то. Уж не
прощание ли с Алешей и бывший с ним разговор: "Столько лет молчал со всем
светом и не удостоивал говорить, и вдруг нагородил столько ахинеи". В самом
деле, это могла быть молодая досада молодой неопытности и молодого
тщеславия, досада на то, что не сумел высказаться, да еще с таким
существом, как Алеша, на которого в сердце его несомненно существовали
большие расчеты. Конечно, и это было, то-есть эта досада, даже непременно
должна была быть, но и это было не то, всђ не то. "Тоска до тошноты, а
определить не в силах, чего хочу. Не думать разве"...
Иван Федорович попробовал было "не думать", но и тем не мог пособить.
Главное, тем она была досадна, эта тоска, и тем раздражала, что имела
какой-то случайный, совершенно внешний вид; это чувствовалось. Стояло и
торчало где-то какое-то существо или предмет, в роде как торчит что-нибудь
иногда пред глазом, и долго, за делом или в горячем разговоре, не замечаешь
его, а между тем видимо раздражаешься, почти мучаешься, и наконец-то
догадаешься отстранить негодный предмет, часто очень пустой и смешной,
какую-нибудь вещь, забытую не на своем месте, платок, упавший на пол,
книгу, не убранную в шкаф, и пр. и пр. Наконец Иван Федорович, в самом
скверном и раздраженном состоянии духа, достиг родительского дома, и вдруг
примерно шагов за пятнадцать от калитки, взглянув на ворота, разом
догадался о том, чт[OACUTE] его так мучило и тревожило.
На скамейке у ворот сидел и прохлаждался вечерним воздухом лакей Смердяков,
и Иван Федорович с первого взгляда на него понял, что и в душе его сидел
лакей Смердяков, и что именно этого-то человека и не может вынести его
душа. Всђ вдруг озарилось и стало ясно. Давеча, еще с рассказа Алеши о его
встрече со Смердяковым, что-то мрачное и противное вдруг вонзилось в сердце
его и вызвало в нем тотчас же ответную злобу. Потом, за разговором,
Смердяков на время позабылся, но однакоже остался в его душе, и только что
Иван Федорович расстался с Алешей и пошел один к дому, как тотчас же
забытое ощущение вдруг быстро ст