столь страстно веровал старик во всю свою жизнь!
Разве это не несчастье? И если бы хоть один такой очутился во главе всей
этой армии, "жаждущей власти для одних только грязных благ", -- то неужели
же не довольно хоть одного такого, чтобы вышла трагедия? Мало того:
довольно и одного такого, стоящего во главе, чтобы нашлась наконец
настоящая руководящая идея всего римского дела со всеми его армиями и
иезуитами, высшая идея этого дела. Я тебе прямо говорю что я твердо верую,
что этот единый человек и не оскудевал никогда между стоящими во главе
движения. Кто знает, может быть случались и между римскими
первосвященниками эти единые. Кто знает, может быть этот проклятый старик,
столь упорно и столь по-своему любящий человечество, существует и теперь в
виде целого сонма многих таковых единых стариков и не случайно вовсе, а
существует как согласие, как тайный союз, давно уже устроенный для хранения
тайны, для хранения ее от несчастных и малосильных людей, с тем, чтобы
сделать их счастливыми. Это непременно есть, да и должно так быть. Мне
мерещится, что даже у масонов есть что-нибудь в роде этой же тайны в основе
их, и что потому католики так и ненавидят масонов, что видят в них
конкуррентов, раздробление единства идеи, тогда как должно быть едино стадо
и един пастырь... Впрочем защищая мою мысль, я имею вид сочинителя, не
выдержавшего твоей критики. Довольно об этом.
-- Ты может быть сам масон ! -- вырвалось вдруг у Алеши. -- Ты не веришь в
бога, -- прибавил он. но уже с чрезвычайною скорбью. Ему показалось к тому
же, что брат смотрит на него с насмешкой. -- Чем же кончается твоя поэма?
-- спросил он вдруг, смотря в землю, -- или уж она кончена?
-- Я хотел ее кончить так: когда инквизитор умолк, то некоторое время ждет,
что пленник его ему ответит. Ему тяжело его молчание. Он видел, как узник
всђ время слушал его проникновенно и тихо смотря ему прямо в глаза, и
видимо не желая ничего возражать. Старику хотелось бы, чтобы тот сказал ему
что-нибудь, хотя бы и горькое, страшное. Но он вдруг молча приближается к
старику и тихо целует его в его бескровные девяностолетние уста. Вот и весь
ответ. Старик вздрагивает. Что-то шевельнулось в концах губ его; он идет к
двери, отворяет ее и говорит ему: Ступай и не приходи более... не приходи
вовсе... никогда, никогда! И выпускает его на "темные стогна града".
Пленник уходит.
-- А старик?
-- Поцелуй горит на его сердце, но старик остается в прежней идее.
-- И ты вместе с ним, и ты? -- горестно воскликнул Алеша. Иван засмеялся.
-- Да ведь это же вздор, Алеша, ведь это только бестолковая поэма
бестолкового студента, который никогда двух стихов не написал. К чему ты в
такой серьез берешь? Уж не думаешь ли ты, что я прямо поеду теперь туда, к
иезуитам, чтобы стать в сонме людей, поправляющих его подвиг? О господи,
какое мне дело! Я ведь тебе сказал: мне бы только до тридцати лет дотянуть,
а там, -- кубок об пол!
-- А клейкие листочки, а дорогие могилы, а голубое небо, а любимая женщина!
Как же жить-то будешь, чем ты любить-то их будешь? -- горестно восклицал
Алеша. -- С таким адом в груди и в голове разве это возможно? Нет, именно
ты едешь, чтобы к ним примкнуть... а если нет, то убьешь себя сам, а не
выдержишь!
-- Есть такая сила, что всђ выдержит! -- с холодною уже усмешкой проговорил
Иван.
-- Какая сила?
-- Карамазовская... сила низости Карамазовской.
-- Это потонуть в разврате, задавить душу в растлении, да, да?
-- Пожалуй и это...
Разве это не несчастье? И если бы хоть один такой очутился во главе всей
этой армии, "жаждущей власти для одних только грязных благ", -- то неужели
же не довольно хоть одного такого, чтобы вышла трагедия? Мало того:
довольно и одного такого, стоящего во главе, чтобы нашлась наконец
настоящая руководящая идея всего римского дела со всеми его армиями и
иезуитами, высшая идея этого дела. Я тебе прямо говорю что я твердо верую,
что этот единый человек и не оскудевал никогда между стоящими во главе
движения. Кто знает, может быть случались и между римскими
первосвященниками эти единые. Кто знает, может быть этот проклятый старик,
столь упорно и столь по-своему любящий человечество, существует и теперь в
виде целого сонма многих таковых единых стариков и не случайно вовсе, а
существует как согласие, как тайный союз, давно уже устроенный для хранения
тайны, для хранения ее от несчастных и малосильных людей, с тем, чтобы
сделать их счастливыми. Это непременно есть, да и должно так быть. Мне
мерещится, что даже у масонов есть что-нибудь в роде этой же тайны в основе
их, и что потому католики так и ненавидят масонов, что видят в них
конкуррентов, раздробление единства идеи, тогда как должно быть едино стадо
и един пастырь... Впрочем защищая мою мысль, я имею вид сочинителя, не
выдержавшего твоей критики. Довольно об этом.
-- Ты может быть сам масон ! -- вырвалось вдруг у Алеши. -- Ты не веришь в
бога, -- прибавил он. но уже с чрезвычайною скорбью. Ему показалось к тому
же, что брат смотрит на него с насмешкой. -- Чем же кончается твоя поэма?
-- спросил он вдруг, смотря в землю, -- или уж она кончена?
-- Я хотел ее кончить так: когда инквизитор умолк, то некоторое время ждет,
что пленник его ему ответит. Ему тяжело его молчание. Он видел, как узник
всђ время слушал его проникновенно и тихо смотря ему прямо в глаза, и
видимо не желая ничего возражать. Старику хотелось бы, чтобы тот сказал ему
что-нибудь, хотя бы и горькое, страшное. Но он вдруг молча приближается к
старику и тихо целует его в его бескровные девяностолетние уста. Вот и весь
ответ. Старик вздрагивает. Что-то шевельнулось в концах губ его; он идет к
двери, отворяет ее и говорит ему: Ступай и не приходи более... не приходи
вовсе... никогда, никогда! И выпускает его на "темные стогна града".
Пленник уходит.
-- А старик?
-- Поцелуй горит на его сердце, но старик остается в прежней идее.
-- И ты вместе с ним, и ты? -- горестно воскликнул Алеша. Иван засмеялся.
-- Да ведь это же вздор, Алеша, ведь это только бестолковая поэма
бестолкового студента, который никогда двух стихов не написал. К чему ты в
такой серьез берешь? Уж не думаешь ли ты, что я прямо поеду теперь туда, к
иезуитам, чтобы стать в сонме людей, поправляющих его подвиг? О господи,
какое мне дело! Я ведь тебе сказал: мне бы только до тридцати лет дотянуть,
а там, -- кубок об пол!
-- А клейкие листочки, а дорогие могилы, а голубое небо, а любимая женщина!
Как же жить-то будешь, чем ты любить-то их будешь? -- горестно восклицал
Алеша. -- С таким адом в груди и в голове разве это возможно? Нет, именно
ты едешь, чтобы к ним примкнуть... а если нет, то убьешь себя сам, а не
выдержишь!
-- Есть такая сила, что всђ выдержит! -- с холодною уже усмешкой проговорил
Иван.
-- Какая сила?
-- Карамазовская... сила низости Карамазовской.
-- Это потонуть в разврате, задавить душу в растлении, да, да?
-- Пожалуй и это...