Да и совсем не может быть такого фантастического лица, как твой
инквизитор. Какие это грехи людей, взятые на себя? Какие это носители
тайны, взявшие на себя какое-то проклятие для счастия людей? Когда они
виданы? Мы знаем иезуитов, про них говорят дурно, не то ли они, что у тебя?
Совсем они не то, вовсе не то... Они просто римская армия для будущего
всемирного земного царства, с императором -- римским первосвященником во
главе... вот их идеал, но безо всяких тайн и возвышенной грусти... Самое
простое желание власти, земных грязных благ, порабощения... в роде будущего
крепостного права, с тем, что они станут помещиками... вот и всђ у них. Они
и в бога не веруют может быть. Твой страдающий инквизитор одна фантазия...
-- Да стой, стой, -- смеялся Иван, -- как ты разгорячился. Фантазия,
говоришь ты, пусть! Конечно фантазия. Но позволь однако: неужели ты в самом
деле думаешь, что всђ это католическое движение последних веков есть и в
самом деле одно лишь желание власти для одних только грязных благ. Уж не
отец ли Паисий так тебя учит?
-- Нет, нет, напротив отец Паисий говорил однажды что-то в роде даже
твоего... но конечно не то, совсем не то, -- спохватился вдруг Алеша.
-- Драгоценное однако же сведение, несмотря на твое: "совсем не то". Я
именно спрашиваю тебя, почему твои иезуиты и инквизиторы совокупились для
одних только материальных скверных благ? Почему среди них не может
случиться ни одного страдальца, мучимого великою скорбью и любящего
человечество? Видишь: предположи, что нашелся хотя один из всех этих
желающих одних только материальных и грязных благ -- хоть один только
такой, как мой старик инквизитор, который сам ел коренья в пустыне, и
бесновался, побеждая плоть свою, чтобы сделать себя свободным и
совершенным, но однако же всю жизнь свою любивший человечество и вдруг
прозревший и увидавший, что невелико нравственное блаженство достигнуть
совершенства воли с тем, чтобы в то же время убедиться, что миллионы
остальных существ божиих остались устроенными лишь в насмешку, что никогда
не в силах они будут справиться со своею свободой, что из жалких
бунтовщиков никогда не выйдет великанов для завершения башни, что не для
таких гусей великий идеалист мечтал о своей гармонии. Поняв всђ это, он
воротился и примкнул... к умным людям. Неужели этого не могло случиться?
-- К кому примкнул, к каким умным людям? -- почти в азарте воскликнул
Алеша. -- Никакого у них нет такого ума, и никаких таких тайн и секретов...
Одно только разве безбожие, вот и весь их секрет. Инквизитор твой не верует
в бога, вот и весь его секрет!
-- Хотя бы и так! Наконец-то ты догадался. И действительно так,
действительно только в этом и весь секрет, но разве это не страдание, хотя
бы для такого как он человека, который всю жизнь свою убил на подвиг в
пустыне и не излечился от любви к человечеству? На закате дней своих он
убеждается ясно, что лишь советы великого страшного духа могли бы хоть
сколько-нибудь устроить в сносном порядке малосильных бунтовщиков,
"недоделанные пробные существа, созданные в насмешку". И вот, убедясь в
этом, он видит, что надо идти по указанию умного духа, страшного духа
смерти и разрушения, а для того принять ложь и обман, и вести людей уже
сознательно к смерти и разрушению и при том обманывать их всю дорогу, чтоб
они как-нибудь не заметили, куда их ведут, для того, чтобы хоть в дороге-то
жалкие эти слепцы считали себя счастливыми. И заметь себе, обман во имя
того, в идеал которого
инквизитор. Какие это грехи людей, взятые на себя? Какие это носители
тайны, взявшие на себя какое-то проклятие для счастия людей? Когда они
виданы? Мы знаем иезуитов, про них говорят дурно, не то ли они, что у тебя?
Совсем они не то, вовсе не то... Они просто римская армия для будущего
всемирного земного царства, с императором -- римским первосвященником во
главе... вот их идеал, но безо всяких тайн и возвышенной грусти... Самое
простое желание власти, земных грязных благ, порабощения... в роде будущего
крепостного права, с тем, что они станут помещиками... вот и всђ у них. Они
и в бога не веруют может быть. Твой страдающий инквизитор одна фантазия...
-- Да стой, стой, -- смеялся Иван, -- как ты разгорячился. Фантазия,
говоришь ты, пусть! Конечно фантазия. Но позволь однако: неужели ты в самом
деле думаешь, что всђ это католическое движение последних веков есть и в
самом деле одно лишь желание власти для одних только грязных благ. Уж не
отец ли Паисий так тебя учит?
-- Нет, нет, напротив отец Паисий говорил однажды что-то в роде даже
твоего... но конечно не то, совсем не то, -- спохватился вдруг Алеша.
-- Драгоценное однако же сведение, несмотря на твое: "совсем не то". Я
именно спрашиваю тебя, почему твои иезуиты и инквизиторы совокупились для
одних только материальных скверных благ? Почему среди них не может
случиться ни одного страдальца, мучимого великою скорбью и любящего
человечество? Видишь: предположи, что нашелся хотя один из всех этих
желающих одних только материальных и грязных благ -- хоть один только
такой, как мой старик инквизитор, который сам ел коренья в пустыне, и
бесновался, побеждая плоть свою, чтобы сделать себя свободным и
совершенным, но однако же всю жизнь свою любивший человечество и вдруг
прозревший и увидавший, что невелико нравственное блаженство достигнуть
совершенства воли с тем, чтобы в то же время убедиться, что миллионы
остальных существ божиих остались устроенными лишь в насмешку, что никогда
не в силах они будут справиться со своею свободой, что из жалких
бунтовщиков никогда не выйдет великанов для завершения башни, что не для
таких гусей великий идеалист мечтал о своей гармонии. Поняв всђ это, он
воротился и примкнул... к умным людям. Неужели этого не могло случиться?
-- К кому примкнул, к каким умным людям? -- почти в азарте воскликнул
Алеша. -- Никакого у них нет такого ума, и никаких таких тайн и секретов...
Одно только разве безбожие, вот и весь их секрет. Инквизитор твой не верует
в бога, вот и весь его секрет!
-- Хотя бы и так! Наконец-то ты догадался. И действительно так,
действительно только в этом и весь секрет, но разве это не страдание, хотя
бы для такого как он человека, который всю жизнь свою убил на подвиг в
пустыне и не излечился от любви к человечеству? На закате дней своих он
убеждается ясно, что лишь советы великого страшного духа могли бы хоть
сколько-нибудь устроить в сносном порядке малосильных бунтовщиков,
"недоделанные пробные существа, созданные в насмешку". И вот, убедясь в
этом, он видит, что надо идти по указанию умного духа, страшного духа
смерти и разрушения, а для того принять ложь и обман, и вести людей уже
сознательно к смерти и разрушению и при том обманывать их всю дорогу, чтоб
они как-нибудь не заметили, куда их ведут, для того, чтобы хоть в дороге-то
жалкие эти слепцы считали себя счастливыми. И заметь себе, обман во имя
того, в идеал которого