ой радости и счастливой
детской песенке. Да, мы заставим их работать, но в свободные от труда часы
мы устроим им жизнь как детскую игру, с детскими песнями, хором, с
невинными плясками. О, мы разрешим им и грех, они слабы и бессильны, и они
будут любить нас, как дети, за то, что мы им позволим грешить. Мы скажем
им, что всякий грех будет искуплен, если сделан будет с нашего позволения;
позволяем же им грешить потому, что их любим, наказание же за эти грехи,
так и быть, возьмем на себя. И возьмем на себя, а нас они будут обожать,
как благодетелей, понесших на себе их грехи пред богом. И не будет у них
никаких от нас тайн. Мы будем позволять или запрещать им жить с их женами и
любовницами, иметь или не иметь детей, -- всђ судя по их послушанию, -- и
они будут нам покоряться с весельем и радостью. Самые мучительные тайны их
совести, -- всђ, всђ понесут они нам, и мы всђ разрешим, и они поверят
решению нашему с радостию, потому что оно избавит их от великой заботы и
страшных теперешних мук решения личного и свободного. И все будут
счастливы, все миллионы существ, кроме сотни тысяч управляющих ими. Ибо
лишь мы, мы хранящие тайну, только мы будем несчастны. Будет тысячи
миллионов счастливых младенцев и сто тысяч страдальцев, взявших на себя
проклятие познания добра и зла. Тихо умрут они, тихо угаснут во имя твое и
за гробом обрящут лишь смерть. Но мы сохраним секрет и для их же счастия
будем манить их наградой небесною и вечною. Ибо если б и было что на том
свете, то, уж конечно не для таких как они. Говорят и пророчествуют, что ты
придешь и вновь победишь, придешь со своими избранниками, со своими гордыми
и могучими, но мы скажем, что они спасли лишь самих себя, а мы спасли всех.
Говорят, что опозорена будет блудница, сидящая на звере и держащая в руках
своих тайну, что взбунтуются вновь малосильные, что разорвут порфиру ее и
обнажат ее "гадкое" тело. Но я тогда встану и укажу тебе на тысячи
миллионов счастливых младенцев, не знавших греха. И мы, взявшие грехи их
для счастья их на себя, мы станем пред тобой и скажем: "Суди нас, если
можешь и смеешь". Знай, что я не боюсь тебя. Знай, что и я был в пустыне,
что и я питался акридами и кореньями, что и я благословлял свободу, которою
ты благословил людей, и я готовился стать в число избранников твоих, в
число могучих и сильных с жаждой "восполнить число". Но я очнулся и не
захотел служить безумию. Я воротился и примкнул к сонму тех, которые
исправили подвиг твой. Я ушел от гордых и воротился к смиренным для счастья
этих смиренных. То, что я говорю тебе, сбудется и царство наше созиждется.
Повторяю тебе, завтра же ты увидишь это послушное стадо, которое по первому
мановению моему бросится подгребать горячие угли к костру твоему, на
котором сожгу тебя за то, что пришел нам мешать. Ибо если был, кто всех
более заслужил наш костер, то это ты. Завтра сожгу тебя. Dixi".
Иван остановился. Он разгорячился говоря и говорил с увлечением; когда же
кончил, то вдруг улыбнулся.
Алеша, всђ слушавший его молча, под конец же, в чрезвычайном волнении,
много раз пытавшийся перебить речь брата, но видимо себя сдерживавший,
вдруг заговорил, точно сорвался с места.
-- Но... это нелепость! -- вскричал он краснея. -- Поэма твоя есть хвала
Иисусу, а не хула... как ты хотел того. И кто тебе поверит о свободе? Так
ли, так ли надо ее понимать! То ли понятие в православии... Это Рим, да и
Рим не весь, это неправда, -- это худшие из католичества, инквизиторы,
иезуиты!..
детской песенке. Да, мы заставим их работать, но в свободные от труда часы
мы устроим им жизнь как детскую игру, с детскими песнями, хором, с
невинными плясками. О, мы разрешим им и грех, они слабы и бессильны, и они
будут любить нас, как дети, за то, что мы им позволим грешить. Мы скажем
им, что всякий грех будет искуплен, если сделан будет с нашего позволения;
позволяем же им грешить потому, что их любим, наказание же за эти грехи,
так и быть, возьмем на себя. И возьмем на себя, а нас они будут обожать,
как благодетелей, понесших на себе их грехи пред богом. И не будет у них
никаких от нас тайн. Мы будем позволять или запрещать им жить с их женами и
любовницами, иметь или не иметь детей, -- всђ судя по их послушанию, -- и
они будут нам покоряться с весельем и радостью. Самые мучительные тайны их
совести, -- всђ, всђ понесут они нам, и мы всђ разрешим, и они поверят
решению нашему с радостию, потому что оно избавит их от великой заботы и
страшных теперешних мук решения личного и свободного. И все будут
счастливы, все миллионы существ, кроме сотни тысяч управляющих ими. Ибо
лишь мы, мы хранящие тайну, только мы будем несчастны. Будет тысячи
миллионов счастливых младенцев и сто тысяч страдальцев, взявших на себя
проклятие познания добра и зла. Тихо умрут они, тихо угаснут во имя твое и
за гробом обрящут лишь смерть. Но мы сохраним секрет и для их же счастия
будем манить их наградой небесною и вечною. Ибо если б и было что на том
свете, то, уж конечно не для таких как они. Говорят и пророчествуют, что ты
придешь и вновь победишь, придешь со своими избранниками, со своими гордыми
и могучими, но мы скажем, что они спасли лишь самих себя, а мы спасли всех.
Говорят, что опозорена будет блудница, сидящая на звере и держащая в руках
своих тайну, что взбунтуются вновь малосильные, что разорвут порфиру ее и
обнажат ее "гадкое" тело. Но я тогда встану и укажу тебе на тысячи
миллионов счастливых младенцев, не знавших греха. И мы, взявшие грехи их
для счастья их на себя, мы станем пред тобой и скажем: "Суди нас, если
можешь и смеешь". Знай, что я не боюсь тебя. Знай, что и я был в пустыне,
что и я питался акридами и кореньями, что и я благословлял свободу, которою
ты благословил людей, и я готовился стать в число избранников твоих, в
число могучих и сильных с жаждой "восполнить число". Но я очнулся и не
захотел служить безумию. Я воротился и примкнул к сонму тех, которые
исправили подвиг твой. Я ушел от гордых и воротился к смиренным для счастья
этих смиренных. То, что я говорю тебе, сбудется и царство наше созиждется.
Повторяю тебе, завтра же ты увидишь это послушное стадо, которое по первому
мановению моему бросится подгребать горячие угли к костру твоему, на
котором сожгу тебя за то, что пришел нам мешать. Ибо если был, кто всех
более заслужил наш костер, то это ты. Завтра сожгу тебя. Dixi".
Иван остановился. Он разгорячился говоря и говорил с увлечением; когда же
кончил, то вдруг улыбнулся.
Алеша, всђ слушавший его молча, под конец же, в чрезвычайном волнении,
много раз пытавшийся перебить речь брата, но видимо себя сдерживавший,
вдруг заговорил, точно сорвался с места.
-- Но... это нелепость! -- вскричал он краснея. -- Поэма твоя есть хвала
Иисусу, а не хула... как ты хотел того. И кто тебе поверит о свободе? Так
ли, так ли надо ее понимать! То ли понятие в православии... Это Рим, да и
Рим не весь, это неправда, -- это худшие из католичества, инквизиторы,
иезуиты!..