ожил основание к
разрушению своего же царства и не вини никого в этом более. А между тем, то
ли предлагалось тебе? Есть три силы, единственные три силы на земле,
могущие навеки победить и пленить совесть этих слабосильных бунтовщиков,
для их счастия, -- эти силы: чудо, тайна и авторитет. Ты отверг и то и
другое и третье и сам подал пример тому. Когда страшный и премудрый дух
поставил тебя на вершине храма и сказал тебе: "Если хочешь узнать, сын ли
ты божий, то верзись вниз, ибо сказано про того, что ангелы подхватят и
понесут его, и не упадет и не расшибется и узнаешь тогда, сын ли ты божий,
и докажешь тогда, какова вера твоя в отца твоего", но ты, выслушав, отверг
предложение и не поддался и не бросился вниз. О, конечно ты поступил тут
гордо и великолепно как бог, но люди-то, но слабое бунтующее племя это --
они-то боги ли? О, ты понял тогда, что, сделав лишь шаг, лишь движение
броситься вниз, ты тотчас бы и искусил господа, и веру в него всю потерял,
и разбился бы о землю, которую спасать пришел, и возрадовался бы умный дух,
искушавший тебя. Но, повторяю, много ли таких, как ты? И неужели ты в самом
деле мог допустить хоть минуту, что и людям будет под силу подобное
искушение? Так ли создана природа человеческая, чтоб отвергнуть чудо и в
такие страшные моменты жизни, моменты самых страшных основных и мучительных
душевных вопросов своих оставаться лишь со свободным решением сердца? О, ты
знал, что подвиг твой сохранится в книгах, достигнет глубины времен и
последних пределов земли, и понадеялся, что, следуя тебе, и человек
останется с богом, не нуждаясь в чуде. Но ты не знал, что чуть лишь человек
отвергнет чудо, то тотчас отвергнет и бога, ибо человек ищет не столько
бога, сколько чудес. И так как человек оставаться без чуда не в силах, то
насоздаст себе новых чудес, уже собственных, и поклонится уже знахарскому
чуду, бабьему колдовству, хотя бы он сто раз был бунтовщиком, еретиком и
безбожником. Ты не сошел со креста, когда кричали тебе, издеваясь и дразня
тебя: "Сойди со креста и уверуем, что это ты". Ты не сошел потому, что,
опять-таки, не захотел поработить человека чудом, и жаждал свободной веры,
а не чудесной. Жаждал свободной любви, а не рабских восторгов невольника
пред могуществом, раз навсегда его ужаснувшим. Но и тут ты судил о людях
слишком высоко, ибо конечно они невольники, хотя и созданы бунтовщиками.
Озрись и суди, вот прошло пятнадцать веков, поди посмотри на них: кого ты
вознес до себя? Клянусь, человек слабее и ниже создан, чем ты о нем думал!
Может ли, может ли он исполнить то, чт[OACUTE] и ты? Столь уважая его, ты
поступил как бы перестав ему сострадать, потому что слишком много от него и
потребовал, -- и это кто же, тот, который возлюбил его более самого себя!
Уважая его менее, менее бы от него и потребовал, а это было бы ближе к
любви, ибо легче была бы ноша его. Он слаб и подл. Что в том, что он теперь
повсеместно бунтует против нашей власти и гордится, что он бунтует? Это
гордость ребенка и школьника. Это маленькие дети, взбунтовавшиеся в классе
и выгнавшие учителя. Но придет конец и восторгу ребятишек, он будет дорого
стоить им. Они ниспровергнут храмы и зальют кровью землю. Но догадаются
наконец глупые дети, что хоть они и бунтовщики, но бунтовщики слабосильные,
собственного бунта своего не выдерживающие. Обливаясь глупыми слезами
своими, они сознаются наконец, что создавший их бунтовщиками без сомнения
хотел посмеяться над ними. Скажут это они в отчаянии, и ска
разрушению своего же царства и не вини никого в этом более. А между тем, то
ли предлагалось тебе? Есть три силы, единственные три силы на земле,
могущие навеки победить и пленить совесть этих слабосильных бунтовщиков,
для их счастия, -- эти силы: чудо, тайна и авторитет. Ты отверг и то и
другое и третье и сам подал пример тому. Когда страшный и премудрый дух
поставил тебя на вершине храма и сказал тебе: "Если хочешь узнать, сын ли
ты божий, то верзись вниз, ибо сказано про того, что ангелы подхватят и
понесут его, и не упадет и не расшибется и узнаешь тогда, сын ли ты божий,
и докажешь тогда, какова вера твоя в отца твоего", но ты, выслушав, отверг
предложение и не поддался и не бросился вниз. О, конечно ты поступил тут
гордо и великолепно как бог, но люди-то, но слабое бунтующее племя это --
они-то боги ли? О, ты понял тогда, что, сделав лишь шаг, лишь движение
броситься вниз, ты тотчас бы и искусил господа, и веру в него всю потерял,
и разбился бы о землю, которую спасать пришел, и возрадовался бы умный дух,
искушавший тебя. Но, повторяю, много ли таких, как ты? И неужели ты в самом
деле мог допустить хоть минуту, что и людям будет под силу подобное
искушение? Так ли создана природа человеческая, чтоб отвергнуть чудо и в
такие страшные моменты жизни, моменты самых страшных основных и мучительных
душевных вопросов своих оставаться лишь со свободным решением сердца? О, ты
знал, что подвиг твой сохранится в книгах, достигнет глубины времен и
последних пределов земли, и понадеялся, что, следуя тебе, и человек
останется с богом, не нуждаясь в чуде. Но ты не знал, что чуть лишь человек
отвергнет чудо, то тотчас отвергнет и бога, ибо человек ищет не столько
бога, сколько чудес. И так как человек оставаться без чуда не в силах, то
насоздаст себе новых чудес, уже собственных, и поклонится уже знахарскому
чуду, бабьему колдовству, хотя бы он сто раз был бунтовщиком, еретиком и
безбожником. Ты не сошел со креста, когда кричали тебе, издеваясь и дразня
тебя: "Сойди со креста и уверуем, что это ты". Ты не сошел потому, что,
опять-таки, не захотел поработить человека чудом, и жаждал свободной веры,
а не чудесной. Жаждал свободной любви, а не рабских восторгов невольника
пред могуществом, раз навсегда его ужаснувшим. Но и тут ты судил о людях
слишком высоко, ибо конечно они невольники, хотя и созданы бунтовщиками.
Озрись и суди, вот прошло пятнадцать веков, поди посмотри на них: кого ты
вознес до себя? Клянусь, человек слабее и ниже создан, чем ты о нем думал!
Может ли, может ли он исполнить то, чт[OACUTE] и ты? Столь уважая его, ты
поступил как бы перестав ему сострадать, потому что слишком много от него и
потребовал, -- и это кто же, тот, который возлюбил его более самого себя!
Уважая его менее, менее бы от него и потребовал, а это было бы ближе к
любви, ибо легче была бы ноша его. Он слаб и подл. Что в том, что он теперь
повсеместно бунтует против нашей власти и гордится, что он бунтует? Это
гордость ребенка и школьника. Это маленькие дети, взбунтовавшиеся в классе
и выгнавшие учителя. Но придет конец и восторгу ребятишек, он будет дорого
стоить им. Они ниспровергнут храмы и зальют кровью землю. Но догадаются
наконец глупые дети, что хоть они и бунтовщики, но бунтовщики слабосильные,
собственного бунта своего не выдерживающие. Обливаясь глупыми слезами
своими, они сознаются наконец, что создавший их бунтовщиками без сомнения
хотел посмеяться над ними. Скажут это они в отчаянии, и ска