прощения, он посреди площади вам в ноги
поклонится, -- вскричал опять Алеша с разгоревшимся взором.
-- Хотел я его в суд позвать. -- продолжал штабс-капитан,-- но разверните
наш кодекс, много ль мне придется удовлетворения за личную обиду мою с
обидчика получить-с? А тут вдруг Аграфена Александровна призывает меня и
кричит: "Думать не смей! Если в суд его позовешь, так подведу так, что
всему свету публично обнаружится, что бил он тебя за твое же мошенничество,
тогда самого тебя под суд упекут". А господь один видит, от кого
мошенничество-то это вышло-с, и по чьему приказу я как мелкая сошка тут
действовал-с, -- не по ее ли самой распоряжению, да Федора Павловича? "А к
тому же, прибавляет, навеки тебя прогоню, и ничего ты у меня впредь не
заработаешь. Купцу моему тоже скажу (она его так и называет, старика-то:
купец мой), так и тот тебя сгонит". Вот и думаю, если уж и купец меня
сгонит, то что тогда, у кого заработаю? Ведь они только двое мне и
остались, так как батюшка ваш Федор Павлович не только мне доверять
перестал, по одной посторонней причине-с, но еще сам, заручившись моими
расписками, в суд меня тащить хочет. Вследствие всего сего я и притих-с и
вы недра видели-с. А теперь позвольте спросить: больно он вам пальчик
давеча укусил, Ильюша-то? В хоромах-то я при нем войти в сию подробность не
решился.
-- Да, очень больно, и он очень был раздражен. Он мне как Карамазову за вас
отомстил, мне это ясно теперь. Но если бы вы видели, как он с товарищами
школьниками камнями перекидывался? Это очень опасно, они могут его убить,
они дети, глупы, камень летит и может голову проломить.
-- Да уж и попало-с, не в голову так в грудь-с, повыше сердца-с, сегодня
удар камнем, синяк-с, пришел плачет, охает, а вот и заболел.
-- И знаете, ведь он там сам первый и нападает на всех, он озлился за вас,
они говорят, что он одному мальчику, Красоткину, давеча в бок перочинным
ножиком пырнул...
-- Слышал и про это, опасно-с: Красоткин это чиновник здешний, еще может
быть хлопоты выйдут-с...
-- Я бы вам советовал, -- с жаром продолжал Алеша, -- некоторое время не
посылать его вовсе в школу, пока он уймется... и гнев этот в нем пройдет...
-- Гнев-с! -- подхватил штабс-капитан, -- именно гнев-с. В маленьком
существе, а великий гнев-с. Вы этого всего не знаете-с. Позвольте мне
пояснить эту повесть особенно. Дело в том, что после того события все
школьники в школе стали его мочалкой дразнить. Дети в школах народ
безжалостный: порознь ангелы божии, а вместе, особенно в школах, весьма
часто безжалостны. Начали они его дразнить, воспрянул в Илюше благородный
дух. Обыкновенный мальчик, слабый сын, -- тот бы смирился, отца своего
застыдился, а этот один против всех восстал за отца. За отца и за истину-с,
за правду-с. Ибо, что он тогда вынес, как вашему братцу руки целовал и
кричал ему: "Простите папочку, простите папочку", -- то это только бог один
знает да я-с. И вот так-то детки наши -- то-есть не ваши, а наши-с, детки
презренных, но благородных нищих-с, правду на земле еще в девять лет отроду
узнают-с. Богатым где: те всю жизнь такой глубины не исследуют, а мой
Илюшка в ту самую минуту на площади-то-с, как руки-то его целовал, в ту
самую минуту всю истину произошел-с. Вошла в него эта истина-с и пришибла
его навеки-с, -- горячо и опять как бы в исступлении произнес штабс-капитан
и при этом ударил правым своим кулаком в левую ладонь, как бы желая наяву
выразить, как пришибла его Илюшу "истина". -- В то
поклонится, -- вскричал опять Алеша с разгоревшимся взором.
-- Хотел я его в суд позвать. -- продолжал штабс-капитан,-- но разверните
наш кодекс, много ль мне придется удовлетворения за личную обиду мою с
обидчика получить-с? А тут вдруг Аграфена Александровна призывает меня и
кричит: "Думать не смей! Если в суд его позовешь, так подведу так, что
всему свету публично обнаружится, что бил он тебя за твое же мошенничество,
тогда самого тебя под суд упекут". А господь один видит, от кого
мошенничество-то это вышло-с, и по чьему приказу я как мелкая сошка тут
действовал-с, -- не по ее ли самой распоряжению, да Федора Павловича? "А к
тому же, прибавляет, навеки тебя прогоню, и ничего ты у меня впредь не
заработаешь. Купцу моему тоже скажу (она его так и называет, старика-то:
купец мой), так и тот тебя сгонит". Вот и думаю, если уж и купец меня
сгонит, то что тогда, у кого заработаю? Ведь они только двое мне и
остались, так как батюшка ваш Федор Павлович не только мне доверять
перестал, по одной посторонней причине-с, но еще сам, заручившись моими
расписками, в суд меня тащить хочет. Вследствие всего сего я и притих-с и
вы недра видели-с. А теперь позвольте спросить: больно он вам пальчик
давеча укусил, Ильюша-то? В хоромах-то я при нем войти в сию подробность не
решился.
-- Да, очень больно, и он очень был раздражен. Он мне как Карамазову за вас
отомстил, мне это ясно теперь. Но если бы вы видели, как он с товарищами
школьниками камнями перекидывался? Это очень опасно, они могут его убить,
они дети, глупы, камень летит и может голову проломить.
-- Да уж и попало-с, не в голову так в грудь-с, повыше сердца-с, сегодня
удар камнем, синяк-с, пришел плачет, охает, а вот и заболел.
-- И знаете, ведь он там сам первый и нападает на всех, он озлился за вас,
они говорят, что он одному мальчику, Красоткину, давеча в бок перочинным
ножиком пырнул...
-- Слышал и про это, опасно-с: Красоткин это чиновник здешний, еще может
быть хлопоты выйдут-с...
-- Я бы вам советовал, -- с жаром продолжал Алеша, -- некоторое время не
посылать его вовсе в школу, пока он уймется... и гнев этот в нем пройдет...
-- Гнев-с! -- подхватил штабс-капитан, -- именно гнев-с. В маленьком
существе, а великий гнев-с. Вы этого всего не знаете-с. Позвольте мне
пояснить эту повесть особенно. Дело в том, что после того события все
школьники в школе стали его мочалкой дразнить. Дети в школах народ
безжалостный: порознь ангелы божии, а вместе, особенно в школах, весьма
часто безжалостны. Начали они его дразнить, воспрянул в Илюше благородный
дух. Обыкновенный мальчик, слабый сын, -- тот бы смирился, отца своего
застыдился, а этот один против всех восстал за отца. За отца и за истину-с,
за правду-с. Ибо, что он тогда вынес, как вашему братцу руки целовал и
кричал ему: "Простите папочку, простите папочку", -- то это только бог один
знает да я-с. И вот так-то детки наши -- то-есть не ваши, а наши-с, детки
презренных, но благородных нищих-с, правду на земле еще в девять лет отроду
узнают-с. Богатым где: те всю жизнь такой глубины не исследуют, а мой
Илюшка в ту самую минуту на площади-то-с, как руки-то его целовал, в ту
самую минуту всю истину произошел-с. Вошла в него эта истина-с и пришибла
его навеки-с, -- горячо и опять как бы в исступлении произнес штабс-капитан
и при этом ударил правым своим кулаком в левую ладонь, как бы желая наяву
выразить, как пришибла его Илюшу "истина". -- В то