зов (мы из простых-с), -- подшепнул он снова.
-- Ну Карамазов или как там, а я всегда Черномазов... -- Садитесь же, и
зачем он вас поднял? Дама без ног, он говорит, ноги-то есть, да распухли
как ведра, а сама я высохла. Прежде-то я куды была толстая, а теперь вон
словно иглу проглотила...
-- Мы из простых-с, из простых-с, -- подсказал еще раз капитан.
-- Папа, ах папа, -- проговорила вдруг горбатая девушка, доселе молчавшая
на своем стуле, и вдруг закрыла глаза платком.
-- Шут! -- брякнула девица у окна.
-- Видите у нас какие известия, -- расставила руки мамаша, указывая на
дочерей, -- точно облака идут; пройдут облака и опять наша музыка. Прежде,
когда мы военными были, к нам много приходило таких гостей. Я, батюшка, это
к делу не приравниваю. Кто любит кого, тот и люби того. Дьяконица тогда
приходит и говорит: Александр Александрович превосходнейшей души человек, а
Настасья, говорит, Петровна, это исчадие ада. Ну отвечаю это как кто кого
обожает, а ты и мала куча да вонюча. -- А тебя, говорит, надо в повиновении
держать. -- Ах ты, черная ты, говорю ей, шпага, ну и кого ты учить пришла?
-- Я, говорит она, воздух чистый впускаю, а ты нечистый. -- А спроси,
отвечаю ей, всех господ офицеров, нечистый ли во мне воздух, али другой
какой? И так это у меня с того самого времени на душе сидит, что намеднись
сижу я вот здесь как теперь и вижу, тот самый генерал вошел, что на Святую
сюда приезжал: чт[OACUTE], говорю ему, ваше превосходительство, можно ли
благородной даме воздух свободный впускать? -- Да, отвечает, надо бы у вас
форточку али дверь отворить, потому самому, что у вас воздух не свежий. Ну
и все-то так! А и что им мой воздух дался? От мертвых и того хуже пахнет.
Я, говорю, воздуху вашего не порчу, а башмаки закажу и уйду. Батюшки,
голубчики, не попрекайте мать родную! Николай Ильич, батюшка, я ль тебе не
угодила, только ведь у меня и есть, что Илюшечка из класса придет и любит.
Вчера яблочко принес. Простите, батюшки, простите, голубчики, мать родную,
простите меня совсем одинокую, а и чего вам мой воздух противен стал!
И бедная вдруг разрыдалась, слезы брызнули ручьем. Штабс-капитан
стремительно подскочил к ней.
-- Маменька, маменька, голубчик, полно, полно! Не одинокая ты. Все-то тебя
любят, все обожают! -- и он начал опять целовать у нее обе руки и нежно
стал гладить по ее лицу своими ладонями; схватив же салфетку, начал вдруг
обтирать с лица ее слезы. Алеше показалось даже, что у него и у самого
засверкали слезы. -- Ну-с, видели-с? Слышали-с? -- как-то вдруг яростно
обернулся он к нему, показывая рукой на бедную слабоумную.
-- Вижу и слышу, -- пробормотал Алеша.
-- Папа, папа! Неужели ты с ним...
-- Брось ты его, папа! -- крикнул вдруг мальчик, привстав на своей
постельке и горящим взглядом смотря на отца.
-- Да полно-те вы наконец паясничать, ваши выверты глупые показывать,
которые ни к чему никогда не ведут!.. -- совсем уже озлившись крикнула всђ
из того угла Варвара Николаевна, даже ногой топнула.
-- Совершенно справедливо на этот раз изволите из себя выходить, Варвара
Николавна, и я вас стремительно удовлетворю. Шапочку вашу наденьте, Алексей
Федорович, а я вот картуз возьму -- и пойдемте-с. Надобно вам одно
серьезное словечко сказать, только вне этих стен. Эта вот сидящая девица --
это дочка моя-с, Нина Николаевна-с, забыл я вам ее представить, -- ангел
божий во плоти... к смертным слетевший... если можете только это понять...
-- Весь ведь так и сот
-- Ну Карамазов или как там, а я всегда Черномазов... -- Садитесь же, и
зачем он вас поднял? Дама без ног, он говорит, ноги-то есть, да распухли
как ведра, а сама я высохла. Прежде-то я куды была толстая, а теперь вон
словно иглу проглотила...
-- Мы из простых-с, из простых-с, -- подсказал еще раз капитан.
-- Папа, ах папа, -- проговорила вдруг горбатая девушка, доселе молчавшая
на своем стуле, и вдруг закрыла глаза платком.
-- Шут! -- брякнула девица у окна.
-- Видите у нас какие известия, -- расставила руки мамаша, указывая на
дочерей, -- точно облака идут; пройдут облака и опять наша музыка. Прежде,
когда мы военными были, к нам много приходило таких гостей. Я, батюшка, это
к делу не приравниваю. Кто любит кого, тот и люби того. Дьяконица тогда
приходит и говорит: Александр Александрович превосходнейшей души человек, а
Настасья, говорит, Петровна, это исчадие ада. Ну отвечаю это как кто кого
обожает, а ты и мала куча да вонюча. -- А тебя, говорит, надо в повиновении
держать. -- Ах ты, черная ты, говорю ей, шпага, ну и кого ты учить пришла?
-- Я, говорит она, воздух чистый впускаю, а ты нечистый. -- А спроси,
отвечаю ей, всех господ офицеров, нечистый ли во мне воздух, али другой
какой? И так это у меня с того самого времени на душе сидит, что намеднись
сижу я вот здесь как теперь и вижу, тот самый генерал вошел, что на Святую
сюда приезжал: чт[OACUTE], говорю ему, ваше превосходительство, можно ли
благородной даме воздух свободный впускать? -- Да, отвечает, надо бы у вас
форточку али дверь отворить, потому самому, что у вас воздух не свежий. Ну
и все-то так! А и что им мой воздух дался? От мертвых и того хуже пахнет.
Я, говорю, воздуху вашего не порчу, а башмаки закажу и уйду. Батюшки,
голубчики, не попрекайте мать родную! Николай Ильич, батюшка, я ль тебе не
угодила, только ведь у меня и есть, что Илюшечка из класса придет и любит.
Вчера яблочко принес. Простите, батюшки, простите, голубчики, мать родную,
простите меня совсем одинокую, а и чего вам мой воздух противен стал!
И бедная вдруг разрыдалась, слезы брызнули ручьем. Штабс-капитан
стремительно подскочил к ней.
-- Маменька, маменька, голубчик, полно, полно! Не одинокая ты. Все-то тебя
любят, все обожают! -- и он начал опять целовать у нее обе руки и нежно
стал гладить по ее лицу своими ладонями; схватив же салфетку, начал вдруг
обтирать с лица ее слезы. Алеше показалось даже, что у него и у самого
засверкали слезы. -- Ну-с, видели-с? Слышали-с? -- как-то вдруг яростно
обернулся он к нему, показывая рукой на бедную слабоумную.
-- Вижу и слышу, -- пробормотал Алеша.
-- Папа, папа! Неужели ты с ним...
-- Брось ты его, папа! -- крикнул вдруг мальчик, привстав на своей
постельке и горящим взглядом смотря на отца.
-- Да полно-те вы наконец паясничать, ваши выверты глупые показывать,
которые ни к чему никогда не ведут!.. -- совсем уже озлившись крикнула всђ
из того угла Варвара Николаевна, даже ногой топнула.
-- Совершенно справедливо на этот раз изволите из себя выходить, Варвара
Николавна, и я вас стремительно удовлетворю. Шапочку вашу наденьте, Алексей
Федорович, а я вот картуз возьму -- и пойдемте-с. Надобно вам одно
серьезное словечко сказать, только вне этих стен. Эта вот сидящая девица --
это дочка моя-с, Нина Николаевна-с, забыл я вам ее представить, -- ангел
божий во плоти... к смертным слетевший... если можете только это понять...
-- Весь ведь так и сот