т самый день он у меня в
лихорадке был-с, всю ночь бредил. Весь тот день мало со мной говорил,
совсем молчал даже, только заметил я: глядит, глядит на меня из угла, а всђ
больше к окну припадает и делает вид, будто бы уроки учит, а вижу я, что не
уроки у него на уме. На другой день я выпил-с и многого не помню-с, грешный
человек, с горя-с. Маменька тоже тут плакать начала-с, -- маменьку-то я
очень люблю-с, -- ну с горя и клюкнул, на последние-с. Вы, сударь, не
презирайте меня: в России пьяные люди у нас самые добрые. Самые добрые люди
у нас и самые пьяные. Лежу это я и Илюшу в тот день не очень запомнил, а в
тот-то именно день мальчишки и подняли его на смех в школе с утра-с:
"Мочалка, кричат ему, отца твоего за мочалку из трактира тащили, а ты подле
бежал и прощения просил". На третий это день пришел он опять из школы,
смотрю -- лица на нем нет, побледнел. Что ты, говорю? Молчит. Ну в
хоромах-то нечего было разговаривать, а то сейчас маменька и девицы участие
примут, -- девицы-то к тому же всђ уже узнали, даже еще в первый день.
Варвара-то Николавна уже стала ворчать: "Шуты, паяцы, разве может у вас что
разумное быть?" -- Так точно, говорю, Варвара Николавна, разве может у нас
что разумное быть? Тем на тот раз и отделался. Вот-с к вечеру я и вывел
мальчика погулять. А мы с ним, надо вам знать-с, каждый вечер и допрежь
того гулять выходили, ровно по тому самому пути, по которому с вами теперь
идем. от самой нашей калитки до вон того камня большущего, который вон там
на дороге сиротой лежит у плетня, и где выгон городской начинается: место
пустынное и прекрасное-с. Идем мы с Илюшей, ручка его в моей руке, по
обыкновению; махонькая у него ручка, пальчики тоненькие, холодненькие, --
грудкой ведь он у меня страдает. -- "Папа, говорит, папа!" -- Чт[OACUTE],
говорю ему -- глазенки, вижу, у него сверкают. -- "Папа, как он тебя тогда,
папа!" -- Что делать, Илюша, говорю. -- "Не мирись с ним, папа, не мирись.
Школьники говорят, что он тебе десять рублей за это дал". -- Нет, говорю,
Илюша, я денег от него не возьму теперь ни за что. Так он и затрясся весь,
схватил мою руку в свои обе ручки, опять целует. -- "Папа, говорит, папа,
вызови его на дуэль, в школе дразнят, что ты трус и не вызовешь его на
дуэль, а десять рублей у него возьмешь". -- На дуэль, Илюша, мне нельзя его
вызвать, отвечаю я, и излагаю ему вкратце всђ то, что и вам на сей счет
изложил. Выслушал он: -- "Папа, говорит, папа. всђ-таки не мирись: я
вырасту, я вызову его сам и убью его!" Глазенки-то сверкают и горят. Ну,
при всем том ведь я и отец, надобно ж было ему слова правды сказать:
грешно, говорю я ему, убивать, хотя бы и на поединке. -- "Папа, говорит,
папа, я его повалю как большой буду, я ему саблю выбью своею саблей,
брошусь на него, повалю его, замахнусь на него саблей и скажу ему: мог бы
тебя сейчас убить, но прощаю тебя, вот тебе!" -- Видите, видите, сударь,
какой процессик в головке-то его произошел в эти два дня, это он день и
ночь об этом именно мщении с саблей думал и ночью должно быть об этом
бредил-с. Только стал он из школы приходить больно битый, это третьего дня
я всђ узнал, и вы правы-с; больше уж в школу эту я его не пошлю-с. Узнаю я,
что он против всего класса один идет и всех сам вызывает, сам озлился,
сердце в нем зажглось, -- испугался я тогда за него. Опять ходим гуляем. --
"Папа, спрашивает, папа, ведь богатые всех сильнее на свете?" -- Да,
говорю, Илюша, нет на свете сильнее богатого. -- "Папа, говорит, я
лихорадке был-с, всю ночь бредил. Весь тот день мало со мной говорил,
совсем молчал даже, только заметил я: глядит, глядит на меня из угла, а всђ
больше к окну припадает и делает вид, будто бы уроки учит, а вижу я, что не
уроки у него на уме. На другой день я выпил-с и многого не помню-с, грешный
человек, с горя-с. Маменька тоже тут плакать начала-с, -- маменьку-то я
очень люблю-с, -- ну с горя и клюкнул, на последние-с. Вы, сударь, не
презирайте меня: в России пьяные люди у нас самые добрые. Самые добрые люди
у нас и самые пьяные. Лежу это я и Илюшу в тот день не очень запомнил, а в
тот-то именно день мальчишки и подняли его на смех в школе с утра-с:
"Мочалка, кричат ему, отца твоего за мочалку из трактира тащили, а ты подле
бежал и прощения просил". На третий это день пришел он опять из школы,
смотрю -- лица на нем нет, побледнел. Что ты, говорю? Молчит. Ну в
хоромах-то нечего было разговаривать, а то сейчас маменька и девицы участие
примут, -- девицы-то к тому же всђ уже узнали, даже еще в первый день.
Варвара-то Николавна уже стала ворчать: "Шуты, паяцы, разве может у вас что
разумное быть?" -- Так точно, говорю, Варвара Николавна, разве может у нас
что разумное быть? Тем на тот раз и отделался. Вот-с к вечеру я и вывел
мальчика погулять. А мы с ним, надо вам знать-с, каждый вечер и допрежь
того гулять выходили, ровно по тому самому пути, по которому с вами теперь
идем. от самой нашей калитки до вон того камня большущего, который вон там
на дороге сиротой лежит у плетня, и где выгон городской начинается: место
пустынное и прекрасное-с. Идем мы с Илюшей, ручка его в моей руке, по
обыкновению; махонькая у него ручка, пальчики тоненькие, холодненькие, --
грудкой ведь он у меня страдает. -- "Папа, говорит, папа!" -- Чт[OACUTE],
говорю ему -- глазенки, вижу, у него сверкают. -- "Папа, как он тебя тогда,
папа!" -- Что делать, Илюша, говорю. -- "Не мирись с ним, папа, не мирись.
Школьники говорят, что он тебе десять рублей за это дал". -- Нет, говорю,
Илюша, я денег от него не возьму теперь ни за что. Так он и затрясся весь,
схватил мою руку в свои обе ручки, опять целует. -- "Папа, говорит, папа,
вызови его на дуэль, в школе дразнят, что ты трус и не вызовешь его на
дуэль, а десять рублей у него возьмешь". -- На дуэль, Илюша, мне нельзя его
вызвать, отвечаю я, и излагаю ему вкратце всђ то, что и вам на сей счет
изложил. Выслушал он: -- "Папа, говорит, папа. всђ-таки не мирись: я
вырасту, я вызову его сам и убью его!" Глазенки-то сверкают и горят. Ну,
при всем том ведь я и отец, надобно ж было ему слова правды сказать:
грешно, говорю я ему, убивать, хотя бы и на поединке. -- "Папа, говорит,
папа, я его повалю как большой буду, я ему саблю выбью своею саблей,
брошусь на него, повалю его, замахнусь на него саблей и скажу ему: мог бы
тебя сейчас убить, но прощаю тебя, вот тебе!" -- Видите, видите, сударь,
какой процессик в головке-то его произошел в эти два дня, это он день и
ночь об этом именно мщении с саблей думал и ночью должно быть об этом
бредил-с. Только стал он из школы приходить больно битый, это третьего дня
я всђ узнал, и вы правы-с; больше уж в школу эту я его не пошлю-с. Узнаю я,
что он против всего класса один идет и всех сам вызывает, сам озлился,
сердце в нем зажглось, -- испугался я тогда за него. Опять ходим гуляем. --
"Папа, спрашивает, папа, ведь богатые всех сильнее на свете?" -- Да,
говорю, Илюша, нет на свете сильнее богатого. -- "Папа, говорит, я