яющий и
проворный, с превеликим ко всему любопытством. Вот почему великое известие
о новом "чуде", совершенном старцем Зосимою, повергло его в чрезвычайное
недоумение. Алеша припомнил потом, как в числе теснившихся к старцу и около
кельи его иноков мелькала много раз пред ним шныряющая везде по всем кучкам
фигурка любопытного обдорского гостя, ко всему прислушивающегося и всех
вопрошающего. Но тогда он мало обратил внимания на него и только потом всђ
припомнил... Да и не до того ему было: старец Зосима, почувствовавший вновь
усталость и улегшийся опять в постель, вдруг заводя уже очи, вспомнил о нем
и потребовал его к себе. Алеша немедленно прибежал. Около старца находились
тогда всего лишь отец Паисий, отец иеромонах Иосиф, да Порфирий послушник.
Старец, раскрыв утомленные очи и пристально глянув на Алешу, вдруг спросил
его:
-- Ждут ли тебя твои, сынок?
Алеша замялся.
-- Не имеют ли нужды в тебе? Обещал ли кому вчера на сегодня быти?
-- Обещался... отцу... братьям... другим тоже...
-- Видишь. Непременно иди. Не печалься. Знай, что не умру без того, чтобы
не сказать при тебе последнее мое на земле слово. Тебе скажу это слово,
сынок, тебе и завещаю его. Тебе, сынок милый, ибо любишь меня. А теперь
пока иди к тем, кому обещал.
Алеша немедленно покорился, хотя и тяжело ему было уходить. Но обещание
слышать последнее слово его на земле и, главное, как бы ему Алеше
завещанное, потрясло его душу восторгом. Он заспешил, чтоб, окончив всђ в
городе, поскорей воротиться. Как раз отец Паисий молвил ему напутственное
слово, произведшее на него весьма сильное и неожиданное впечатление. Это
когда уже они оба вышли из кельи старца.
-- Помни, юный, неустанно (так прямо и безо всякого предисловия начал отец
Паисий), что мирская наука, соединившись в великую силу, разобрала, в
последний век особенно, всђ, что завещано в книгах святых нам небесного, и
после жестокого анализа у ученых мира сего не осталось изо всей прежней
святыни решительно ничего. Но разбирали они по частям, а целое просмотрели
и даже удивления достойно до какой слепоты. Тогда как целое стоит пред их
же глазами незыблемо как и прежде, и врата адовы не одолеют его. Разве не
жило оно девятнадцать веков, разве и не живет и теперь в движениях
единичных душ и в движениях народных масс? Даже в движениях душ тех же
самых, всђ разрушивших атеистов живет оно как прежде незыблемо! Ибо и
отрекшиеся от христианства и бунтующие против него в существе своем сами
того же самого Христова облика суть, таковыми же и остались, ибо до сих пор
ни мудрость их, ни жар сердца их не в силах были создать иного высшего
образа человеку и достоинству его, как образ, указанный древле Христом. А
что было попыток, то выходили одни лишь уродливости. Запомни сие особенно,
юный, ибо в мир назначаешься отходящим старцем твоим. Может, вспоминая сей
день великий, не забудешь и слов моих, ради сердечного тебе напутствия
данных, ибо млад еси, а соблазны в мире тяжелые и не твоим силам вынести
их. Ну теперь ступай, сирота.
С этим словом отец Паисий благословил его. Выходя из монастыря и обдумывая
все эти внезапные слова, Алеша вдруг понял, что в этом строгом и суровом
доселе к нему монахе он встречает теперь нового неожиданного друга и горячо
любящего его нового руководителя, -- точно как бы старец Зосима завещал ему
его умирая. "А может быть так оно и впрямь между ними произошло", подумал
вдруг Алеша. Неожиданное же и ученое рассуждение его, которое он сейчас
проворный, с превеликим ко всему любопытством. Вот почему великое известие
о новом "чуде", совершенном старцем Зосимою, повергло его в чрезвычайное
недоумение. Алеша припомнил потом, как в числе теснившихся к старцу и около
кельи его иноков мелькала много раз пред ним шныряющая везде по всем кучкам
фигурка любопытного обдорского гостя, ко всему прислушивающегося и всех
вопрошающего. Но тогда он мало обратил внимания на него и только потом всђ
припомнил... Да и не до того ему было: старец Зосима, почувствовавший вновь
усталость и улегшийся опять в постель, вдруг заводя уже очи, вспомнил о нем
и потребовал его к себе. Алеша немедленно прибежал. Около старца находились
тогда всего лишь отец Паисий, отец иеромонах Иосиф, да Порфирий послушник.
Старец, раскрыв утомленные очи и пристально глянув на Алешу, вдруг спросил
его:
-- Ждут ли тебя твои, сынок?
Алеша замялся.
-- Не имеют ли нужды в тебе? Обещал ли кому вчера на сегодня быти?
-- Обещался... отцу... братьям... другим тоже...
-- Видишь. Непременно иди. Не печалься. Знай, что не умру без того, чтобы
не сказать при тебе последнее мое на земле слово. Тебе скажу это слово,
сынок, тебе и завещаю его. Тебе, сынок милый, ибо любишь меня. А теперь
пока иди к тем, кому обещал.
Алеша немедленно покорился, хотя и тяжело ему было уходить. Но обещание
слышать последнее слово его на земле и, главное, как бы ему Алеше
завещанное, потрясло его душу восторгом. Он заспешил, чтоб, окончив всђ в
городе, поскорей воротиться. Как раз отец Паисий молвил ему напутственное
слово, произведшее на него весьма сильное и неожиданное впечатление. Это
когда уже они оба вышли из кельи старца.
-- Помни, юный, неустанно (так прямо и безо всякого предисловия начал отец
Паисий), что мирская наука, соединившись в великую силу, разобрала, в
последний век особенно, всђ, что завещано в книгах святых нам небесного, и
после жестокого анализа у ученых мира сего не осталось изо всей прежней
святыни решительно ничего. Но разбирали они по частям, а целое просмотрели
и даже удивления достойно до какой слепоты. Тогда как целое стоит пред их
же глазами незыблемо как и прежде, и врата адовы не одолеют его. Разве не
жило оно девятнадцать веков, разве и не живет и теперь в движениях
единичных душ и в движениях народных масс? Даже в движениях душ тех же
самых, всђ разрушивших атеистов живет оно как прежде незыблемо! Ибо и
отрекшиеся от христианства и бунтующие против него в существе своем сами
того же самого Христова облика суть, таковыми же и остались, ибо до сих пор
ни мудрость их, ни жар сердца их не в силах были создать иного высшего
образа человеку и достоинству его, как образ, указанный древле Христом. А
что было попыток, то выходили одни лишь уродливости. Запомни сие особенно,
юный, ибо в мир назначаешься отходящим старцем твоим. Может, вспоминая сей
день великий, не забудешь и слов моих, ради сердечного тебе напутствия
данных, ибо млад еси, а соблазны в мире тяжелые и не твоим силам вынести
их. Ну теперь ступай, сирота.
С этим словом отец Паисий благословил его. Выходя из монастыря и обдумывая
все эти внезапные слова, Алеша вдруг понял, что в этом строгом и суровом
доселе к нему монахе он встречает теперь нового неожиданного друга и горячо
любящего его нового руководителя, -- точно как бы старец Зосима завещал ему
его умирая. "А может быть так оно и впрямь между ними произошло", подумал
вдруг Алеша. Неожиданное же и ученое рассуждение его, которое он сейчас