был уже
довольно поздний. Отец Ферапонт сидел в этот раз у дверей келийки, на
низенькой скамеечке. Над ним слегка шумел огромный старый вяз. Набегал
вечерний холодок. Обдорский монашек повергся ниц пред блаженным и попросил
благословения.
-- Хочешь, чтоб и я пред тобой, монах, ниц упал? -- проговорил отец
Ферапонт. -- Восстани!
Монашек встал.
-- Благословляя да благословишися, садись подле. Откулева занесло?
Что всего более поразило бедного монашка, так это то, что отец Ферапонт,
при несомненном великом постничестве его, и будучи в столь преклонных
летах, был еще на вид старик сильный, высокий, державший себя прямо,
несогбенно, с лицом свежим, хоть и худым, но здоровым. Несомненно тоже
сохранилась в нем еще и значительная сила. Сложения же был атлетического.
Несмотря на столь великие лета его, был он даже и не вполне сед, с весьма
еще густыми, прежде совсем черными волосами на голове и бороде. Глаза его
были серые, большие, светящиеся, но чрезвычайно вылупившиеся, что даже
поражало. Говорил с сильным ударением на о. Одет же был в рыжеватый длинный
армяк, грубого арестантского по прежнему именованию сукна и подпоясан
толстою веревкой. Шея и грудь обнажены. Толстейшего холста, почти совсем
почерневшая рубаха, по месяцам не снимавшаяся, выглядывала из-под армяка.
Говорили, что носит он на себе под армяком тридцатифунтовые вериги. Обут же
был в старые почти развалившиеся башмаки на босу ногу.
-- Из малой Обдорской обители, от святого Селивестра, -- смиренно ответил
захожий монашек, быстрыми, любопытными своими глазками, хотя несколько и
испуганными, наблюдая отшельника.
-- Бывал у твоего Селивестра. Живал. Здоров ли Селиверст-то?
Монашек замялся.
-- Бестолковые вы человеки! Како соблюдаете пост?
-- Трапезник наш по древлему скитскому тако устроен: О четыредесятнице в
понедельник, в среду и пяток трапезы не поставляют. Во вторник и четверток
на братию хлебы белые, взвар с медом, ягода морошка или капуста соленая, да
толокно мешано. В субботу шти белые, лапша гороховая, каша соковая, всђ с
маслом. В неделю ко штям сухая рыба да каша. В страстную же седьмицу от
понедельника даже до субботнего вечера, дней шесть, хлеб с водою точию ясти
и зелие не варено, и се с воздержанием; аще есть можно и не на всяк день
приимати, но яко же речено бысть о первой седмице. Во святый же великий
пяток, ничесо же ясти, такожде и великую субботу поститися нам до третиего
часа и тогда вкусите мало хлеба с водой и по единой чаше вина испити. Во
святый же великий четверток ядим варения без масла, пием же вино и ино
сухоядением. Ибо иже в Лаодикии собор о велицем четвертке тако глаголет:
"Яко не достоит в четыредесятницу последней недели четверток разрешити и
всю четыредесятницу бесчестити". Вот как у нас. Но чт[OACUTE] сие
сравнительно с вами, великий отче, -- ободрившись прибавил монашек, -- ибо
и круглый год, даже и во святую пасху, лишь хлебом с водою питаетесь, и
чт[OACUTE] у нас хлеба на два дня, то у вас на всю седьмицу идет. Воистину
дивно таковое великое воздержание ваше.
-- А грузди? -- спросил вдруг отец Ферапонт, произнося букву г
придыхательно, почти как хер.
-- Грузди? -- переспросил удивленный монашек.
-- То-то. Я-то от их хлеба уйду, не нуждаясь в нем вовсе, хотя бы и в лес,
и там груздем проживу или ягодой, а они здесь не уйдут от своего хлеба,
стало быть чорту связаны. Ныне поганцы рекут, что поститься столь нечего.
Надменное и поганое сие есть рассуждение их.
-- Ох прав
довольно поздний. Отец Ферапонт сидел в этот раз у дверей келийки, на
низенькой скамеечке. Над ним слегка шумел огромный старый вяз. Набегал
вечерний холодок. Обдорский монашек повергся ниц пред блаженным и попросил
благословения.
-- Хочешь, чтоб и я пред тобой, монах, ниц упал? -- проговорил отец
Ферапонт. -- Восстани!
Монашек встал.
-- Благословляя да благословишися, садись подле. Откулева занесло?
Что всего более поразило бедного монашка, так это то, что отец Ферапонт,
при несомненном великом постничестве его, и будучи в столь преклонных
летах, был еще на вид старик сильный, высокий, державший себя прямо,
несогбенно, с лицом свежим, хоть и худым, но здоровым. Несомненно тоже
сохранилась в нем еще и значительная сила. Сложения же был атлетического.
Несмотря на столь великие лета его, был он даже и не вполне сед, с весьма
еще густыми, прежде совсем черными волосами на голове и бороде. Глаза его
были серые, большие, светящиеся, но чрезвычайно вылупившиеся, что даже
поражало. Говорил с сильным ударением на о. Одет же был в рыжеватый длинный
армяк, грубого арестантского по прежнему именованию сукна и подпоясан
толстою веревкой. Шея и грудь обнажены. Толстейшего холста, почти совсем
почерневшая рубаха, по месяцам не снимавшаяся, выглядывала из-под армяка.
Говорили, что носит он на себе под армяком тридцатифунтовые вериги. Обут же
был в старые почти развалившиеся башмаки на босу ногу.
-- Из малой Обдорской обители, от святого Селивестра, -- смиренно ответил
захожий монашек, быстрыми, любопытными своими глазками, хотя несколько и
испуганными, наблюдая отшельника.
-- Бывал у твоего Селивестра. Живал. Здоров ли Селиверст-то?
Монашек замялся.
-- Бестолковые вы человеки! Како соблюдаете пост?
-- Трапезник наш по древлему скитскому тако устроен: О четыредесятнице в
понедельник, в среду и пяток трапезы не поставляют. Во вторник и четверток
на братию хлебы белые, взвар с медом, ягода морошка или капуста соленая, да
толокно мешано. В субботу шти белые, лапша гороховая, каша соковая, всђ с
маслом. В неделю ко штям сухая рыба да каша. В страстную же седьмицу от
понедельника даже до субботнего вечера, дней шесть, хлеб с водою точию ясти
и зелие не варено, и се с воздержанием; аще есть можно и не на всяк день
приимати, но яко же речено бысть о первой седмице. Во святый же великий
пяток, ничесо же ясти, такожде и великую субботу поститися нам до третиего
часа и тогда вкусите мало хлеба с водой и по единой чаше вина испити. Во
святый же великий четверток ядим варения без масла, пием же вино и ино
сухоядением. Ибо иже в Лаодикии собор о велицем четвертке тако глаголет:
"Яко не достоит в четыредесятницу последней недели четверток разрешити и
всю четыредесятницу бесчестити". Вот как у нас. Но чт[OACUTE] сие
сравнительно с вами, великий отче, -- ободрившись прибавил монашек, -- ибо
и круглый год, даже и во святую пасху, лишь хлебом с водою питаетесь, и
чт[OACUTE] у нас хлеба на два дня, то у вас на всю седьмицу идет. Воистину
дивно таковое великое воздержание ваше.
-- А грузди? -- спросил вдруг отец Ферапонт, произнося букву г
придыхательно, почти как хер.
-- Грузди? -- переспросил удивленный монашек.
-- То-то. Я-то от их хлеба уйду, не нуждаясь в нем вовсе, хотя бы и в лес,
и там груздем проживу или ягодой, а они здесь не уйдут от своего хлеба,
стало быть чорту связаны. Ныне поганцы рекут, что поститься столь нечего.
Надменное и поганое сие есть рассуждение их.
-- Ох прав