пил, потом шкапик запер и ключ
опять в карман положил.
-- И довольно, с рюмки не околею.
-- Вот вы теперь и добрее стали, -- улыбнулся Алеша.
-- Гм! Я тебя и без коньяку люблю, а с подлецами и я подлец. Ванька не едет
в Чермашню -- почему? Шпионить ему надо: много ль я Грушеньке дам, коли она
придет. Все подлецы! Да я Ивана не признаю совсем. Не знаю я его совсем.
Откуда такой появился? Не наша совсем душа. И точно я ему что оставлю? Да я
и завещания-то не оставлю, было бы это вам известно. А Митьку я раздавлю
как таракана. Я черных тараканов ночью туфлей давлю: так и щелкнет, как
наступишь. Щелкнет и Митька твой. Твой Митька, потому что ты его любишь.
Вот ты его любишь, а я не боюсь, что ты его любишь. А кабы Иван его любил,
я бы за себя боялся того, что он его любит. Но Иван никого не любит. Иван
не наш человек, эти люди, как Иван, это, брат, не наши люди, это пыль
поднявшаяся... Подует ветер, и пыль пройдет... Вчера было глупость мне в
голову пришла, когда я тебе на сегодня велел приходить: хотел было я через
тебя узнать насчет Митьки-то, если б ему тысячку, ну другую, я бы теперь
отсчитал, согласился ли бы он, нищий и мерзавец, отселева убраться совсем,
лет на пять, а лучше на тридцать пять, да без Грушки и уже от нее совсем
отказаться, а?
-- Я... я спрошу его... -- пробормотал Алеша. -- Если бы все три тысячи,
так может быть он...
-- Врешь! Не надо теперь спрашивать, ничего не надо! Я передумал. Это вчера
глупость в башку мне сглупу влезла. Ничего не дам, ничевошеньки, мне
денежки мои нужны самому, -- замахал рукою старик. -- Я его и без того как
таракана придавлю. Ничего не говори ему, а то еще будет надеяться. Да и
тебе совсем нечего у меня делать, ступай-ка. Невеста-то эта, Катерина-то
Ивановна, которую он так тщательно от меня всђ время прятал, за него идет
али нет? Ты вчера ходил к ней, кажется?
-- Она его ни за чт[OACUTE] не хочет оставить.
-- Вот таких-то эти нежные барышни и любят, кутил да подлецов! Дрянь, я
тебе скажу, эти барышни бледные; то ли дело... Ну! кабы мне его молодость,
да тогдашнее мое лицо (потому что я лучше его был собой в двадцать
восемь-то лет), так я бы точно так же как и он побеждал. Каналья он! А
Грушеньку всђ-таки не получит-с, не получит-с... В грязь обращу! Он снова
рассвирепел с последних слов.
-- Ступай и ты, нечего тебе у меня делать сегодня, -- резко отрезал он.
Алеша подошел проститься и поцеловал его в плечо.
-- Ты чего это? -- удивился немного старик. -- Еще увидимся ведь. -- Аль
думаешь не увидимся?
-- Совсем нет, я только так, нечаянно.
-- Да ничего и я, и я только так... -- глядел на него старик. -- Слышь ты,
слышь. -- крикнул он ему вслед, -- приходи когда-нибудь поскорей, и на уху,
уху сварю, особенную, не сегодняшнюю, непременно приходи! Да завтра, слышь,
завтра приходи!
И только что Алеша вышел за дверь, подошел опять к шкапику и хлопнул еще
полрюмочки.
-- Больше не буду! -- пробормотал он крякнув, опять запер шкапик, опять
положил ключ в карман, затем пошел в спальню, в бессилии прилег на постель
и в один миг заснул.
III. СВЯЗАЛСЯ СО ШКОЛЬНИКАМ.
"Слава богу, что он меня про Грушеньку не спросил", подумал в свою очередь
Алеша, выходя от отца и направляясь в дом г-жи Хохлаковой, "а то бы
пришлось пожалуй про вчерашнюю встречу с Грушенькой рассказать". Алеша
больно почувствовал, что за ночь бойцы собрались с новыми силами, а сердце
их с наступившим днем опять окаменело: "Отец раздражен и зол, он выдума
опять в карман положил.
-- И довольно, с рюмки не околею.
-- Вот вы теперь и добрее стали, -- улыбнулся Алеша.
-- Гм! Я тебя и без коньяку люблю, а с подлецами и я подлец. Ванька не едет
в Чермашню -- почему? Шпионить ему надо: много ль я Грушеньке дам, коли она
придет. Все подлецы! Да я Ивана не признаю совсем. Не знаю я его совсем.
Откуда такой появился? Не наша совсем душа. И точно я ему что оставлю? Да я
и завещания-то не оставлю, было бы это вам известно. А Митьку я раздавлю
как таракана. Я черных тараканов ночью туфлей давлю: так и щелкнет, как
наступишь. Щелкнет и Митька твой. Твой Митька, потому что ты его любишь.
Вот ты его любишь, а я не боюсь, что ты его любишь. А кабы Иван его любил,
я бы за себя боялся того, что он его любит. Но Иван никого не любит. Иван
не наш человек, эти люди, как Иван, это, брат, не наши люди, это пыль
поднявшаяся... Подует ветер, и пыль пройдет... Вчера было глупость мне в
голову пришла, когда я тебе на сегодня велел приходить: хотел было я через
тебя узнать насчет Митьки-то, если б ему тысячку, ну другую, я бы теперь
отсчитал, согласился ли бы он, нищий и мерзавец, отселева убраться совсем,
лет на пять, а лучше на тридцать пять, да без Грушки и уже от нее совсем
отказаться, а?
-- Я... я спрошу его... -- пробормотал Алеша. -- Если бы все три тысячи,
так может быть он...
-- Врешь! Не надо теперь спрашивать, ничего не надо! Я передумал. Это вчера
глупость в башку мне сглупу влезла. Ничего не дам, ничевошеньки, мне
денежки мои нужны самому, -- замахал рукою старик. -- Я его и без того как
таракана придавлю. Ничего не говори ему, а то еще будет надеяться. Да и
тебе совсем нечего у меня делать, ступай-ка. Невеста-то эта, Катерина-то
Ивановна, которую он так тщательно от меня всђ время прятал, за него идет
али нет? Ты вчера ходил к ней, кажется?
-- Она его ни за чт[OACUTE] не хочет оставить.
-- Вот таких-то эти нежные барышни и любят, кутил да подлецов! Дрянь, я
тебе скажу, эти барышни бледные; то ли дело... Ну! кабы мне его молодость,
да тогдашнее мое лицо (потому что я лучше его был собой в двадцать
восемь-то лет), так я бы точно так же как и он побеждал. Каналья он! А
Грушеньку всђ-таки не получит-с, не получит-с... В грязь обращу! Он снова
рассвирепел с последних слов.
-- Ступай и ты, нечего тебе у меня делать сегодня, -- резко отрезал он.
Алеша подошел проститься и поцеловал его в плечо.
-- Ты чего это? -- удивился немного старик. -- Еще увидимся ведь. -- Аль
думаешь не увидимся?
-- Совсем нет, я только так, нечаянно.
-- Да ничего и я, и я только так... -- глядел на него старик. -- Слышь ты,
слышь. -- крикнул он ему вслед, -- приходи когда-нибудь поскорей, и на уху,
уху сварю, особенную, не сегодняшнюю, непременно приходи! Да завтра, слышь,
завтра приходи!
И только что Алеша вышел за дверь, подошел опять к шкапику и хлопнул еще
полрюмочки.
-- Больше не буду! -- пробормотал он крякнув, опять запер шкапик, опять
положил ключ в карман, затем пошел в спальню, в бессилии прилег на постель
и в один миг заснул.
III. СВЯЗАЛСЯ СО ШКОЛЬНИКАМ.
"Слава богу, что он меня про Грушеньку не спросил", подумал в свою очередь
Алеша, выходя от отца и направляясь в дом г-жи Хохлаковой, "а то бы
пришлось пожалуй про вчерашнюю встречу с Грушенькой рассказать". Алеша
больно почувствовал, что за ночь бойцы собрались с новыми силами, а сердце
их с наступившим днем опять окаменело: "Отец раздражен и зол, он выдума