доброю волей, ну вот тут-то
денежки мне и понадобятся. Так вот я теперь и подкапливаю всђ побольше, да
побольше для одного себя-с, милый сын мой Алексей Федорович, было бы вам
известно, потому что я в скверне моей до конца хочу прожить, было бы вам
это известно. В скверне-то слаще: все ее ругают, а все в ней живут, только
все тайком, а я открыто. Вот за простодушие то это мое на меня все
сквернавцы и накинулись. А в рай твой, Алексей Федорович, я не хочу, это
было бы тебе известно, да порядочному человеку оно даже в рай-то твой и
неприлично, если даже там и есть он. По-моему, заснул и не проснулся, и нет
ничего, поминайте меня, коли хотите, а не хотите, так и чорт вас дери. Вот
моя философия. Вчера Иван здесь хорошо говорил, хоть и были мы все пьяны.
Иван хвастун, да и никакой у него такой учености нет... да и особенного
образования тоже нет никакого, молчит да усмехается на тебя молча, -- вот
на чем только и выезжает.
Алеша его слушал и молчал.
-- Зачем он не говорит со мной? А и говорит, так ломается; подлец твой
Иван! А на Грушке сейчас женюсь, только захочу. Потому что с деньгами стоит
только захотеть-с, Алексей Федорович, всђ и будет. Вот Иван-то этого самого
и боится и сторожит меня, чтоб я не женился, а для того наталкивает Митьку,
чтобы тот на Грушке женился: таким образом хочет и меня от Грушки уберечь
(будто бы я ему денег оставлю, если на Грушке не женюсь!), а с другой
стороны, если Митька на Грушке женится, так Иван его невесту богатую себе
возьмет вот у него расчет какой! Подлец твой Иван!
-- Как вы раздражительны. Это вы со вчерашнего; пошли бы вы да легли, --
сказал Алеша.
-- Вот ты говоришь это, -- вдруг заметил старик, точно это ему в первый раз
только в голову вошло, -- говоришь, а я на тебя не сержусь, а на Ивана,
если б он мне это самое сказал, я бы рассердился. С тобой только одним
бывали у меня добренькие минутки, а то я ведь злой человек.
-- Не злой вы человек, а исковерканный, -- улыбнулся Алеша.
-- Слушай, я разбойника Митьку хотел сегодня было засадить, да и теперь еще
не знаю, как решу. Конечно, в теперешнее модное время принято отцов да
матерей за предрассудок считать, но ведь по законам-то, кажется, и в наше
время не позволено стариков отцов за волосы таскать, да по роже каблуками
на полу бить, в их собственном доме, да похваляться придти и совсем убить
-- всђ при свидетелях-с. Я бы, если бы захотел, скрючил его и мог бы за
вчерашнее сейчас засадить.
-- Так вы не хотите жаловаться, нет?
-- Иван отговорил. Я бы наплевал на Ивана, да я сам одну штуку знаю...
И, нагнувшись к Алеше, он продолжал конфиденциальным полушепотом.
-- Засади я его, подлеца, она услышит, что я его засадил, и тотчас к нему
побежит. А услышит если сегодня, что тот меня до полусмерти, слабого
старика, избил, так пожалуй бросит его, да ко мне придет навестить... Вот
ведь мы какими характерами одарены -- только чтобы насупротив делать. Я ее
насквозь знаю! А что, коньячку не выпьешь? Возьми-ка кофейку холодненького,
да я тебе и прилью четверть рюмочки, хорошо это, брат, для вкуса.
-- Нет, не надо, благодарю. Вот этот хлебец возьму с собой, коли дадите, --
сказал Алеша и, взяв трехкопеечную французскую булку, положил ее в карман
подрясника. -- А коньяку и вам бы не пить, -- опасливо посоветовал он,
вглядываясь в лицо старика.
-- Правда твоя, раздражает, а спокою не дает. А ведь только одну рюмочку...
Я ведь из шкапика...
Он отворил ключом "шкапик", налил рюмочку, вы
денежки мне и понадобятся. Так вот я теперь и подкапливаю всђ побольше, да
побольше для одного себя-с, милый сын мой Алексей Федорович, было бы вам
известно, потому что я в скверне моей до конца хочу прожить, было бы вам
это известно. В скверне-то слаще: все ее ругают, а все в ней живут, только
все тайком, а я открыто. Вот за простодушие то это мое на меня все
сквернавцы и накинулись. А в рай твой, Алексей Федорович, я не хочу, это
было бы тебе известно, да порядочному человеку оно даже в рай-то твой и
неприлично, если даже там и есть он. По-моему, заснул и не проснулся, и нет
ничего, поминайте меня, коли хотите, а не хотите, так и чорт вас дери. Вот
моя философия. Вчера Иван здесь хорошо говорил, хоть и были мы все пьяны.
Иван хвастун, да и никакой у него такой учености нет... да и особенного
образования тоже нет никакого, молчит да усмехается на тебя молча, -- вот
на чем только и выезжает.
Алеша его слушал и молчал.
-- Зачем он не говорит со мной? А и говорит, так ломается; подлец твой
Иван! А на Грушке сейчас женюсь, только захочу. Потому что с деньгами стоит
только захотеть-с, Алексей Федорович, всђ и будет. Вот Иван-то этого самого
и боится и сторожит меня, чтоб я не женился, а для того наталкивает Митьку,
чтобы тот на Грушке женился: таким образом хочет и меня от Грушки уберечь
(будто бы я ему денег оставлю, если на Грушке не женюсь!), а с другой
стороны, если Митька на Грушке женится, так Иван его невесту богатую себе
возьмет вот у него расчет какой! Подлец твой Иван!
-- Как вы раздражительны. Это вы со вчерашнего; пошли бы вы да легли, --
сказал Алеша.
-- Вот ты говоришь это, -- вдруг заметил старик, точно это ему в первый раз
только в голову вошло, -- говоришь, а я на тебя не сержусь, а на Ивана,
если б он мне это самое сказал, я бы рассердился. С тобой только одним
бывали у меня добренькие минутки, а то я ведь злой человек.
-- Не злой вы человек, а исковерканный, -- улыбнулся Алеша.
-- Слушай, я разбойника Митьку хотел сегодня было засадить, да и теперь еще
не знаю, как решу. Конечно, в теперешнее модное время принято отцов да
матерей за предрассудок считать, но ведь по законам-то, кажется, и в наше
время не позволено стариков отцов за волосы таскать, да по роже каблуками
на полу бить, в их собственном доме, да похваляться придти и совсем убить
-- всђ при свидетелях-с. Я бы, если бы захотел, скрючил его и мог бы за
вчерашнее сейчас засадить.
-- Так вы не хотите жаловаться, нет?
-- Иван отговорил. Я бы наплевал на Ивана, да я сам одну штуку знаю...
И, нагнувшись к Алеше, он продолжал конфиденциальным полушепотом.
-- Засади я его, подлеца, она услышит, что я его засадил, и тотчас к нему
побежит. А услышит если сегодня, что тот меня до полусмерти, слабого
старика, избил, так пожалуй бросит его, да ко мне придет навестить... Вот
ведь мы какими характерами одарены -- только чтобы насупротив делать. Я ее
насквозь знаю! А что, коньячку не выпьешь? Возьми-ка кофейку холодненького,
да я тебе и прилью четверть рюмочки, хорошо это, брат, для вкуса.
-- Нет, не надо, благодарю. Вот этот хлебец возьму с собой, коли дадите, --
сказал Алеша и, взяв трехкопеечную французскую булку, положил ее в карман
подрясника. -- А коньяку и вам бы не пить, -- опасливо посоветовал он,
вглядываясь в лицо старика.
-- Правда твоя, раздражает, а спокою не дает. А ведь только одну рюмочку...
Я ведь из шкапика...
Он отворил ключом "шкапик", налил рюмочку, вы