да, -- вздохнул монашек.
-- А чертей у тех видел? -- спросил отец Ферапонт.
-- У кого же у тех? -- робко осведомился монашек.
-- Я к игумену прошлого года во святую пятидесятницу восходил, а с тех пор
и не был. Видел, у которого на персях сидит, под рясу прячется, токмо рожки
выглядывают; у которого из кармана высматривает, глаза быстрые, меня-то
боится; у которого во чреве поселился, в самом нечистом брюхе его, а у
некоего так на шее висит, уцепился, так и носит, а его не видит.
-- Вы... видите? -- осведомился монашек.
-- Говорю вижу, наскрозь вижу. Как стал от игумена выходить, смотрю -- один
за дверь от меня прячется, да матерой такой, аршина в полтора али больше
росту, хвостище же толстый, бурый, длинный, да концом хвоста в щель дверную
и попади, а я не будь глуп, дверь-то вдруг и прихлопнул, да хвост-то ему и
защемил. Как завизжит, начал биться, а я его крестным знамением, да трижды,
-- и закрестил. Тут и подох как паук давленный. Теперь надоть быть погнил в
углу-то, смердит, а они-то не видят, не чухают. Год не хожу. Тебе лишь как
иностранцу открываю.
-- Страшные словеса ваши! А что, великий и блаженный отче, -- осмеливался
всђ больше и больше монашек, -- правда ли, про вас великая слава идет, даже
до отдаленных земель, будто со святым духом беспрерывное общение имеете?
-- Слетает. Бывает.
-- Как же слетает? В каком же виде?
-- Птицею.
-- Святый дух в виде голубине?
-- То святый дух, а то Святодух. Святодух иное, тот может и другою птицею
снизойти: ино ласточкой, ино щеглом, а ино и синицею.
-- Как же вы узнаете его от синицы-то?
-- Говорит.
-- Как же говорит, каким языком?
-- Человечьим.
-- А что же он вам говорит?
-- Вот сегодня возвестил, что дурак посетит и спрашивать будет негожее.
Много, инок, знать хочеши.
-- Ужасны словеса ваши, блаженнейший и святейший отче, -- качал головою
монашек. В пугливых глазках его завиделась впрочем и недоверчивость.
-- А видишь ли древо сие? -- спросил помолчав отец Ферапонт.
-- Вижу, блаженнейший отче.
-- По-твоему вяз, а по-моему иная картина.
-- Какая же? -- помолчал в тщетном ожидании монашек.
-- Бывает в нощи. Видишь сии два сука? В нощи же и се Христос руце ко мне
простирает и руками теми ищет меня, явно вижу и трепещу. Страшно, о
страшно!
-- Что же страшного, коли сам бы Христос?
-- А захватит и вознесет.
-- Живого-то?
-- А в духе и славе Илии, не слыхал, что ли? обымет и унесет...
Хотя обдорский монашек после сего разговора воротился в указанную ему
келийку, у одного из братий, даже в довольно сильном недоумении, но сердце
его несомненно всђ же лежало больше к отцу Ферапонту, чем к отцу Зосиме.
Монашек обдорский был прежде всего за пост, а такому великому постнику как
отец Ферапонт не дивно было и "чудная видети". Слова его конечно были как
бы и нелепые, но ведь господь знает, что в них заключалось-то в этих
словах, а у всех Христа ради юродивых и не такие еще бывают слова и
поступки. Защемленному же чортову хвосту он не только в иносказательном, но
и в прямом смысле душевно и с удовольствием готов был поверить. Кроме сего,
он и прежде, еще до прихода в монастырь, был в большом предубеждении против
старчества, которое знал доселе лишь по рассказам и принимал его вслед за
многими другими решительно за вредное новшество. Ободняв уже в монастыре,
успел отметить и тайный ропот некоторых легкомысленных и несогласных на
старчество братий. Был он к тому же по натуре своей инок шныр
-- А чертей у тех видел? -- спросил отец Ферапонт.
-- У кого же у тех? -- робко осведомился монашек.
-- Я к игумену прошлого года во святую пятидесятницу восходил, а с тех пор
и не был. Видел, у которого на персях сидит, под рясу прячется, токмо рожки
выглядывают; у которого из кармана высматривает, глаза быстрые, меня-то
боится; у которого во чреве поселился, в самом нечистом брюхе его, а у
некоего так на шее висит, уцепился, так и носит, а его не видит.
-- Вы... видите? -- осведомился монашек.
-- Говорю вижу, наскрозь вижу. Как стал от игумена выходить, смотрю -- один
за дверь от меня прячется, да матерой такой, аршина в полтора али больше
росту, хвостище же толстый, бурый, длинный, да концом хвоста в щель дверную
и попади, а я не будь глуп, дверь-то вдруг и прихлопнул, да хвост-то ему и
защемил. Как завизжит, начал биться, а я его крестным знамением, да трижды,
-- и закрестил. Тут и подох как паук давленный. Теперь надоть быть погнил в
углу-то, смердит, а они-то не видят, не чухают. Год не хожу. Тебе лишь как
иностранцу открываю.
-- Страшные словеса ваши! А что, великий и блаженный отче, -- осмеливался
всђ больше и больше монашек, -- правда ли, про вас великая слава идет, даже
до отдаленных земель, будто со святым духом беспрерывное общение имеете?
-- Слетает. Бывает.
-- Как же слетает? В каком же виде?
-- Птицею.
-- Святый дух в виде голубине?
-- То святый дух, а то Святодух. Святодух иное, тот может и другою птицею
снизойти: ино ласточкой, ино щеглом, а ино и синицею.
-- Как же вы узнаете его от синицы-то?
-- Говорит.
-- Как же говорит, каким языком?
-- Человечьим.
-- А что же он вам говорит?
-- Вот сегодня возвестил, что дурак посетит и спрашивать будет негожее.
Много, инок, знать хочеши.
-- Ужасны словеса ваши, блаженнейший и святейший отче, -- качал головою
монашек. В пугливых глазках его завиделась впрочем и недоверчивость.
-- А видишь ли древо сие? -- спросил помолчав отец Ферапонт.
-- Вижу, блаженнейший отче.
-- По-твоему вяз, а по-моему иная картина.
-- Какая же? -- помолчал в тщетном ожидании монашек.
-- Бывает в нощи. Видишь сии два сука? В нощи же и се Христос руце ко мне
простирает и руками теми ищет меня, явно вижу и трепещу. Страшно, о
страшно!
-- Что же страшного, коли сам бы Христос?
-- А захватит и вознесет.
-- Живого-то?
-- А в духе и славе Илии, не слыхал, что ли? обымет и унесет...
Хотя обдорский монашек после сего разговора воротился в указанную ему
келийку, у одного из братий, даже в довольно сильном недоумении, но сердце
его несомненно всђ же лежало больше к отцу Ферапонту, чем к отцу Зосиме.
Монашек обдорский был прежде всего за пост, а такому великому постнику как
отец Ферапонт не дивно было и "чудная видети". Слова его конечно были как
бы и нелепые, но ведь господь знает, что в них заключалось-то в этих
словах, а у всех Христа ради юродивых и не такие еще бывают слова и
поступки. Защемленному же чортову хвосту он не только в иносказательном, но
и в прямом смысле душевно и с удовольствием готов был поверить. Кроме сего,
он и прежде, еще до прихода в монастырь, был в большом предубеждении против
старчества, которое знал доселе лишь по рассказам и принимал его вслед за
многими другими решительно за вредное новшество. Ободняв уже в монастыре,
успел отметить и тайный ропот некоторых легкомысленных и несогласных на
старчество братий. Был он к тому же по натуре своей инок шныр