сцелевшую" дочь этой дамы,
проникновенно спросил его: "Как дерзаете вы делать такие дела?"
Дело в том, что теперь он был уже в некотором недоумении и почти не знал
чему верить. Еще вчера в вечеру посетил он монастырского отца Ферапонта в
особой келье его за пасекой и был поражен этою встречей, которая произвела
на него чрезвычайное и ужасающее впечатление. Старец этот, отец Ферапонт,
был тот самый престарелый монах, великий постник и молчальник, о котором мы
уже и упоминали как о противнике старца Зосимы, и главное -- старчества,
которое и считал он вредным и легкомысленным новшеством. Противник этот был
чрезвычайно опасный, несмотря на то, что он, как молчальник, почти и не
говорил ни с кем ни слова. Опасен же был он главное тем, что множество
братии вполне сочувствовало ему, а из приходящих мирских очень многие чтили
его как великого праведника и подвижника, несмотря на то, что видели в нем
несомненно юродивого. Но юродство-то и пленяло. К старцу Зосиме этот отец
Ферапонт никогда не ходил. Хотя он и проживал в скиту, но его не очень-то
беспокоили скитскими правилами, потому опять-таки что держал он себя прямо
юродивым. Было ему лет семьдесят пять, если не более, а проживал он за
скитскою пасекой, в углу стены, в старой, почти развалившейся деревянной
келье, поставленной тут еще в древнейшие времена, еще в прошлом столетии,
для одного тоже величайшего постника и молчальника отца Ионы, прожившего до
ста пяти лет, и о подвигах которого даже до сих пор ходили в монастыре и в
окрестностях его многие любопытнейшие рассказы. Отец Ферапонт добился того,
что и его наконец поселили, лет семь тому назад, в этой самой уединенной
келийке, то-есть просто в избе, но которая весьма похожа была на часовню,
ибо заключала в себе чрезвычайно много жертвованных образов с теплившимися
вековечно пред ними жертвованными лампадками, как бы смотреть за которыми и
возжигать их и приставлен был отец Ферапонт. Ел он, как говорили (да оно и
правда было), всего лишь по два фунта хлеба в три дня, не более; приносил
ему их каждые три дня живший тут же на пасеке пасечник, но даже и с этим
прислуживавшим ему пасечником отец Ферапонт тоже редко когда молвил слово.
Эти четыре фунта хлеба, вместе с воскресною просвиркой, после поздней
обедни аккуратно присылаемой блаженному игуменом, и составляли всђ его
недельное пропитание. Воду же в кружке переменяли ему на каждый день. У
обедни он редко появлялся. Приходившие поклонники видели, как он простаивал
иногда весь день на молитве, не вставая с колен и не озираясь. Если же и
вступал когда с ними в беседу, то был краток, отрывист, странен и всегда
почти груб. Бывали однако очень редкие случаи, что и он разговорится с
прибывшими, но большею частию произносил одно лишь какое-нибудь странное
слово, задававшее всегда посетителю большую загадку, и затем уже, несмотря
ни на какие просьбы, не произносил ничего в объяснение. Чина
священнического не имел, был простой лишь монах. Ходил очень странный слух,
между самыми впрочем темными людьми, что отец Ферапонт имеет сообщение с
небесными духами и с ними только ведет беседу, вот почему с людьми и
молчит. Обдорский монашек, пробравшись на пасеку по указанию пасечника,
тоже весьма молчаливого и угрюмого монаха, пошел в уголок, где стояла
келийка отца Ферапонта. "Может и заговорит как с пришельцем, а может и
ничего от него не добьешься", -- предупредил его пасечник. -- Подходил
монашек, как и сам передавал он потом, с величайшим страхом. Час
проникновенно спросил его: "Как дерзаете вы делать такие дела?"
Дело в том, что теперь он был уже в некотором недоумении и почти не знал
чему верить. Еще вчера в вечеру посетил он монастырского отца Ферапонта в
особой келье его за пасекой и был поражен этою встречей, которая произвела
на него чрезвычайное и ужасающее впечатление. Старец этот, отец Ферапонт,
был тот самый престарелый монах, великий постник и молчальник, о котором мы
уже и упоминали как о противнике старца Зосимы, и главное -- старчества,
которое и считал он вредным и легкомысленным новшеством. Противник этот был
чрезвычайно опасный, несмотря на то, что он, как молчальник, почти и не
говорил ни с кем ни слова. Опасен же был он главное тем, что множество
братии вполне сочувствовало ему, а из приходящих мирских очень многие чтили
его как великого праведника и подвижника, несмотря на то, что видели в нем
несомненно юродивого. Но юродство-то и пленяло. К старцу Зосиме этот отец
Ферапонт никогда не ходил. Хотя он и проживал в скиту, но его не очень-то
беспокоили скитскими правилами, потому опять-таки что держал он себя прямо
юродивым. Было ему лет семьдесят пять, если не более, а проживал он за
скитскою пасекой, в углу стены, в старой, почти развалившейся деревянной
келье, поставленной тут еще в древнейшие времена, еще в прошлом столетии,
для одного тоже величайшего постника и молчальника отца Ионы, прожившего до
ста пяти лет, и о подвигах которого даже до сих пор ходили в монастыре и в
окрестностях его многие любопытнейшие рассказы. Отец Ферапонт добился того,
что и его наконец поселили, лет семь тому назад, в этой самой уединенной
келийке, то-есть просто в избе, но которая весьма похожа была на часовню,
ибо заключала в себе чрезвычайно много жертвованных образов с теплившимися
вековечно пред ними жертвованными лампадками, как бы смотреть за которыми и
возжигать их и приставлен был отец Ферапонт. Ел он, как говорили (да оно и
правда было), всего лишь по два фунта хлеба в три дня, не более; приносил
ему их каждые три дня живший тут же на пасеке пасечник, но даже и с этим
прислуживавшим ему пасечником отец Ферапонт тоже редко когда молвил слово.
Эти четыре фунта хлеба, вместе с воскресною просвиркой, после поздней
обедни аккуратно присылаемой блаженному игуменом, и составляли всђ его
недельное пропитание. Воду же в кружке переменяли ему на каждый день. У
обедни он редко появлялся. Приходившие поклонники видели, как он простаивал
иногда весь день на молитве, не вставая с колен и не озираясь. Если же и
вступал когда с ними в беседу, то был краток, отрывист, странен и всегда
почти груб. Бывали однако очень редкие случаи, что и он разговорится с
прибывшими, но большею частию произносил одно лишь какое-нибудь странное
слово, задававшее всегда посетителю большую загадку, и затем уже, несмотря
ни на какие просьбы, не произносил ничего в объяснение. Чина
священнического не имел, был простой лишь монах. Ходил очень странный слух,
между самыми впрочем темными людьми, что отец Ферапонт имеет сообщение с
небесными духами и с ними только ведет беседу, вот почему с людьми и
молчит. Обдорский монашек, пробравшись на пасеку по указанию пасечника,
тоже весьма молчаливого и угрюмого монаха, пошел в уголок, где стояла
келийка отца Ферапонта. "Может и заговорит как с пришельцем, а может и
ничего от него не добьешься", -- предупредил его пасечник. -- Подходил
монашек, как и сам передавал он потом, с величайшим страхом. Час