выслушал, именно это, а не другое какое-нибудь, свидетельствовало лишь о
горячности сердца отца Паисия: он уже спешил как можно скорее вооружить
юный ум для борьбы с соблазнами и огородить юную душу, ему завещанную,
оградой, какой крепче и сам не мог представить себе.
II. У ОТЦА.
Прежде всего Алеша пошел к отцу. Подходя он вспомнил, что отец очень
настаивал накануне, чтоб он как-нибудь вошел потихоньку от брата Ивана.
"Почему ж? -- подумалось вдруг теперь Алеше. -- Если отец хочет что-нибудь
мне сказать одному, потихоньку, то зачем же мне входить потихоньку? Верно
он вчера в волнении хотел что-то другое сказать, да не успел", решил он.
Тем не менее очень был рад, когда отворившая ему калитку Марфа Игнатьевна
(Григорий, оказалось, расхворался и лежал во флигеле) сообщила ему на его
вопрос, что Иван Федорович уже два часа как вышел-с.
-- А батюшка?
-- Встал, кофе кушает, -- как-то сухо ответила Марфа Игнатьевна.
Алеша вошел. Старик сидел один за столом, в туфлях и в старом пальтишке, и
просматривал для развлечения, без большого однако внимания, какие-то счеты.
Он был совсем один во всем доме (Смердяков тоже ушел за провизией к обеду).
Но нe счеты его занимали. Хоть он и встал поутру рано с постели и бодрился,
а вид всђ-таки имел усталый и слабый. Лоб его, на котором за ночь
разрослись огромные багровые подтеки, обвязан был красным платком. Нос тоже
за ночь сильно припух, и на нем тоже образовалось несколько хоть и
незначительных подтеков пятнами, но решительно придававших всему лицу
какой-то особенно злобный и раздраженный вид. Старик знал про это сам и
недружелюбно поглядел на входившего Алешу.
-- Кофе холодный, -- крикнул он резко, -- не потчую. Я, брат. сам сегодня
на одной постной ухе сижу и никого не приглашаю. Зачем пожаловал?
-- Узнать о вашем здоровье, -- проговорил Алеша.
-- Да. И кроме того я тебе вчера сам велел придти. Вздор всђ это. Напрасно
изволил потревожиться. Я так впрочем и знал, что ты тотчас притащишься...
Он проговорил это с самым неприязненным чувством. Тем временем встал с
места и озабоченно посмотрел в зеркало (может быть в сороковой раз с утра)
на свой нос. Начал тоже прилаживать покрасивее на лбу свой красный платок.
-- Красный-то лучше, а в белом на больницу похоже, -- сентенциозно заметил
он. -- Ну что там у тебя? Что твой старец?
-- Ему очень худо, он может быть сегодня умрет, -- ответил Алеша, но отец
даже и не расслышал, да и вопрос свой тотчас забыл.
-- Иван ушел, -- сказал он вдруг. -- Он у Митьки изо всех сил невесту его
отбивает, для того здесь и живет, -- прибавил он злобно и, скривив рот,
посмотрел на Алешу.
-- Неужто ж он вам сам так сказал? -- спросил Алеша.
-- Да и давно еще сказал. Как ты думаешь: недели с три как сказал. Не
зарезать же меня тайком и он приехал сюда? Для чего-нибудь да приехал же?
-- Что вы! Чего вы это так говорите? -- смутился ужасно Алеша.
-- Денег он не просит, правда, а всђ же от меня ни шиша не получит. Я,
милейший Алексей Федорович, как можно дольше на свете намерен прожить, было
бы вам это известно, а потому мне каждая копейка нужна, и чем дольше буду
жить, тем она будет нужнее, -- продолжал он, похаживая по комнате из угла в
угол, держа руки по карманам своего широкого, засаленного, из желтой летней
коломянки, пальто. -- Теперь я пока всђ-таки мужчина, пятьдесят пять всего,
но я хочу и еще лет двадцать на линии мужчины состоять, так ведь состареюсь
-- поган стану, не пойдут они ко мне тогда
горячности сердца отца Паисия: он уже спешил как можно скорее вооружить
юный ум для борьбы с соблазнами и огородить юную душу, ему завещанную,
оградой, какой крепче и сам не мог представить себе.
II. У ОТЦА.
Прежде всего Алеша пошел к отцу. Подходя он вспомнил, что отец очень
настаивал накануне, чтоб он как-нибудь вошел потихоньку от брата Ивана.
"Почему ж? -- подумалось вдруг теперь Алеше. -- Если отец хочет что-нибудь
мне сказать одному, потихоньку, то зачем же мне входить потихоньку? Верно
он вчера в волнении хотел что-то другое сказать, да не успел", решил он.
Тем не менее очень был рад, когда отворившая ему калитку Марфа Игнатьевна
(Григорий, оказалось, расхворался и лежал во флигеле) сообщила ему на его
вопрос, что Иван Федорович уже два часа как вышел-с.
-- А батюшка?
-- Встал, кофе кушает, -- как-то сухо ответила Марфа Игнатьевна.
Алеша вошел. Старик сидел один за столом, в туфлях и в старом пальтишке, и
просматривал для развлечения, без большого однако внимания, какие-то счеты.
Он был совсем один во всем доме (Смердяков тоже ушел за провизией к обеду).
Но нe счеты его занимали. Хоть он и встал поутру рано с постели и бодрился,
а вид всђ-таки имел усталый и слабый. Лоб его, на котором за ночь
разрослись огромные багровые подтеки, обвязан был красным платком. Нос тоже
за ночь сильно припух, и на нем тоже образовалось несколько хоть и
незначительных подтеков пятнами, но решительно придававших всему лицу
какой-то особенно злобный и раздраженный вид. Старик знал про это сам и
недружелюбно поглядел на входившего Алешу.
-- Кофе холодный, -- крикнул он резко, -- не потчую. Я, брат. сам сегодня
на одной постной ухе сижу и никого не приглашаю. Зачем пожаловал?
-- Узнать о вашем здоровье, -- проговорил Алеша.
-- Да. И кроме того я тебе вчера сам велел придти. Вздор всђ это. Напрасно
изволил потревожиться. Я так впрочем и знал, что ты тотчас притащишься...
Он проговорил это с самым неприязненным чувством. Тем временем встал с
места и озабоченно посмотрел в зеркало (может быть в сороковой раз с утра)
на свой нос. Начал тоже прилаживать покрасивее на лбу свой красный платок.
-- Красный-то лучше, а в белом на больницу похоже, -- сентенциозно заметил
он. -- Ну что там у тебя? Что твой старец?
-- Ему очень худо, он может быть сегодня умрет, -- ответил Алеша, но отец
даже и не расслышал, да и вопрос свой тотчас забыл.
-- Иван ушел, -- сказал он вдруг. -- Он у Митьки изо всех сил невесту его
отбивает, для того здесь и живет, -- прибавил он злобно и, скривив рот,
посмотрел на Алешу.
-- Неужто ж он вам сам так сказал? -- спросил Алеша.
-- Да и давно еще сказал. Как ты думаешь: недели с три как сказал. Не
зарезать же меня тайком и он приехал сюда? Для чего-нибудь да приехал же?
-- Что вы! Чего вы это так говорите? -- смутился ужасно Алеша.
-- Денег он не просит, правда, а всђ же от меня ни шиша не получит. Я,
милейший Алексей Федорович, как можно дольше на свете намерен прожить, было
бы вам это известно, а потому мне каждая копейка нужна, и чем дольше буду
жить, тем она будет нужнее, -- продолжал он, похаживая по комнате из угла в
угол, держа руки по карманам своего широкого, засаленного, из желтой летней
коломянки, пальто. -- Теперь я пока всђ-таки мужчина, пятьдесят пять всего,
но я хочу и еще лет двадцать на линии мужчины состоять, так ведь состареюсь
-- поган стану, не пойдут они ко мне тогда