ыть, или на шее висело зашитое.) -- Ты уже знаешь меня:
подлец, подлец признанный! Но знай, чт[OACUTE] бы я ни сделал прежде,
теперь или впереди, -- ничто, ничто не может сравниться в подлости с тем
бесчестием, которое именно теперь, именно в эту минуту ношу вот здесь на
груди моей, вот тут, тут, которое действует и совершается, и которое я
полный хозяин остановить, могу остановить или совершить, заметь это себе!
Ну так знай же, что я его совершу, а не остановлю. Я давеча тебе всђ
рассказал, а этого не рассказал, потому что даже и у меня на то медного лба
не хватило! Я могу еще остановиться; остановясь я могу завтра же целую
половину потерянной чести воротить, но я не остановлюсь, я совершу подлый
замысел, и будь ты вперед свидетелем, что я заранее и зазнамо говорю это!
Гибель и мрак! Объяснять нечего, в свое время узнаешь. Смрадный переулок и
инфернальница! Прощай. Не молись обо мне, не ст[OACUTE]ю, да и не нужно
совсем, совсем не нужно... не нуждаюсь вовсе! прочь!..
И он вдруг удалился, на этот раз уже совсем. Алеша пошел к монастырю: "Как
же, как же я никогда его не увижу, что он говорит?" дико представлялось ему
-- "да завтра же непременно увижу и разыщу его, нарочно разыщу, чт[OACUTE]
он такое говорит!"...
Монастырь он обошел кругом и через сосновую рощу прошел прямо в скит. Там
ему отворили, хотя в этот час уже никого не впускали. Сердце у него
дрожало, когда он вошел в келью старца: "Зачем, зачем он выходил, зачем тот
послал его "в мир"? Здесь тишина, здесь святыня, а там -- смущенье, там
мрак, в котором сразу потеряешься и заблудишься..."
В келье находились послушник Порфирий и иеромонах отец Паисий, весь день
каждый час заходивший узнать о здоровии отца Зосимы, которому, как со
страхом узнал Алеша, становилось всђ хуже и хуже. Даже обычной вечерней
беседы с братией на сей раз не могло состояться. Обыкновенно по вечеру,
после службы, ежедневно, на сон грядущий, стекалась монастырская братия в
келью старца и всякий вслух исповедывал ему сегодняшние прегрешения свои,
грешные мечты, мысли, соблазны, даже ссоры между собой, если таковые
случались. Иные исповедывались на коленях. Старец разрешал, мирил,
наставлял, налагал покаяние, благословлял и отпускал. Вот против этих-то
братских "исповедей" и восставали противники старчества, говоря, что это
профанация исповеди как таинства, почти кощунство, хотя тут было совсем
иное. Выставляли даже епархиальному начальству, что такие исповеди не
только не достигают доброй цели, но действительно и нарочито вводят в грех
и соблазн. Многие-де из братии тяготятся ходить к старцу, а приходят
поневоле, потому что все идут, так чтобы не приняли их за гордых и
бунтующих помыслом. Рассказывали, что некоторые из братии, отправляясь на
вечернюю исповедь, условливались между собою заранее: "я, дескать, скажу,
что я на тебя утром озлился, а ты подтверди", -- это чтобы было что
сказать, чтобы только отделаться. Алеша знал, что это действительно иногда
так и происходило. Он знал тоже, что есть из братии весьма негодующие и на
то, что, по обычаю, даже письма от родных, получаемые скитниками,
приносились сначала к старцу, чтоб он распечатывал и прочитывал их прежде
получателей. Предполагалось, разумеется, что всђ это должно совершаться
свободно и искренно, от всей души, во имя вольного смирения и спасительного
назидания, но на деле, как оказывалось, происходило иногда и весьма
неискренно, а напротив выделанно и фальшиво. Но старшие и опытнейшие из
братии с
подлец, подлец признанный! Но знай, чт[OACUTE] бы я ни сделал прежде,
теперь или впереди, -- ничто, ничто не может сравниться в подлости с тем
бесчестием, которое именно теперь, именно в эту минуту ношу вот здесь на
груди моей, вот тут, тут, которое действует и совершается, и которое я
полный хозяин остановить, могу остановить или совершить, заметь это себе!
Ну так знай же, что я его совершу, а не остановлю. Я давеча тебе всђ
рассказал, а этого не рассказал, потому что даже и у меня на то медного лба
не хватило! Я могу еще остановиться; остановясь я могу завтра же целую
половину потерянной чести воротить, но я не остановлюсь, я совершу подлый
замысел, и будь ты вперед свидетелем, что я заранее и зазнамо говорю это!
Гибель и мрак! Объяснять нечего, в свое время узнаешь. Смрадный переулок и
инфернальница! Прощай. Не молись обо мне, не ст[OACUTE]ю, да и не нужно
совсем, совсем не нужно... не нуждаюсь вовсе! прочь!..
И он вдруг удалился, на этот раз уже совсем. Алеша пошел к монастырю: "Как
же, как же я никогда его не увижу, что он говорит?" дико представлялось ему
-- "да завтра же непременно увижу и разыщу его, нарочно разыщу, чт[OACUTE]
он такое говорит!"...
Монастырь он обошел кругом и через сосновую рощу прошел прямо в скит. Там
ему отворили, хотя в этот час уже никого не впускали. Сердце у него
дрожало, когда он вошел в келью старца: "Зачем, зачем он выходил, зачем тот
послал его "в мир"? Здесь тишина, здесь святыня, а там -- смущенье, там
мрак, в котором сразу потеряешься и заблудишься..."
В келье находились послушник Порфирий и иеромонах отец Паисий, весь день
каждый час заходивший узнать о здоровии отца Зосимы, которому, как со
страхом узнал Алеша, становилось всђ хуже и хуже. Даже обычной вечерней
беседы с братией на сей раз не могло состояться. Обыкновенно по вечеру,
после службы, ежедневно, на сон грядущий, стекалась монастырская братия в
келью старца и всякий вслух исповедывал ему сегодняшние прегрешения свои,
грешные мечты, мысли, соблазны, даже ссоры между собой, если таковые
случались. Иные исповедывались на коленях. Старец разрешал, мирил,
наставлял, налагал покаяние, благословлял и отпускал. Вот против этих-то
братских "исповедей" и восставали противники старчества, говоря, что это
профанация исповеди как таинства, почти кощунство, хотя тут было совсем
иное. Выставляли даже епархиальному начальству, что такие исповеди не
только не достигают доброй цели, но действительно и нарочито вводят в грех
и соблазн. Многие-де из братии тяготятся ходить к старцу, а приходят
поневоле, потому что все идут, так чтобы не приняли их за гордых и
бунтующих помыслом. Рассказывали, что некоторые из братии, отправляясь на
вечернюю исповедь, условливались между собою заранее: "я, дескать, скажу,
что я на тебя утром озлился, а ты подтверди", -- это чтобы было что
сказать, чтобы только отделаться. Алеша знал, что это действительно иногда
так и происходило. Он знал тоже, что есть из братии весьма негодующие и на
то, что, по обычаю, даже письма от родных, получаемые скитниками,
приносились сначала к старцу, чтоб он распечатывал и прочитывал их прежде
получателей. Предполагалось, разумеется, что всђ это должно совершаться
свободно и искренно, от всей души, во имя вольного смирения и спасительного
назидания, но на деле, как оказывалось, происходило иногда и весьма
неискренно, а напротив выделанно и фальшиво. Но старшие и опытнейшие из
братии с