чем говорить, отцы и
братия милые, даже и теперь при слабости моей", -- пошутил он, умиленно
взирая на толпившихся около него. Алеша упомнил потом кое-что из того, что
он тогда сказал. Но хоть и внятно говорил, и хоть и голосом достаточно
твердым, но речь его была довольно несвязна. Говорил он о многом, казалось,
хотел бы всђ сказать, всђ высказать еще раз, пред смертною минутой, изо
всего недосказанного в жизни, и не поучения лишь одного ради, а как бы
жаждая поделиться радостью и восторгом своим со всеми и вся, излиться еще
раз в жизни сердцем своим...
"Любите друг друга, отцы, -- учил старец (сколько запомнил потом Алеша). --
Любите народ божий. -- Не святее же мы мирских за то, что сюда пришли и в
сих стенах затворились, а напротив, всякий сюда пришедший, уже тем самым,
что пришел сюда, познал про себя, что он хуже всех мирских и всех и вся на
земле... И чем долее потом будет жить инок в стенах своих, тем
чувствительнее должен и сознавать сие. Ибо в противном случаем не за чем
ему было и приходить сюда. Когда же познает, что не только он хуже всех
мирских, но и пред всеми людьми за всех и за вся виноват, за все грехи
людские, мировые и единоличные, то тогда лишь цель нашего единения
достигнется. Ибо знайте, милые, что каждый единый из нас виновен за всех и
за вся на земле несомненно, не только по общей мировой вине, а единолично
каждый за всех людей и за всякого человека на сей земле. Сие сознание есть
венец пути иноческого, да и всякого на земле человека. Ибо иноки не иные
суть человеки, а лишь только такие, какими и всем на земле людям быть
надлежало бы. Тогда лишь и умилилось бы сердце наше в любовь бесконечную,
вселенскую, не знающую насыщения. Тогда каждый из вас будет в силах весь
мир любовию приобрести и слезами своими мировые грехи омыть... Всяк ходи
около сердца своего, всяк себе исповедайся неустанно. Греха своего не
бойтесь, даже и сознав его, лишь бы покаяние было, но условий с богом не
делайте. Паки говорю, -- не гордитесь. Не гордитесь пред малыми, не
гордитесь и пред великими. Не ненавидьте и отвергающих вас, позорящих вас,
поносящих вас и на вас клевещущих. Не ненавидьте атеистов, злоучителей,
материалистов, даже злых из них, не токмо добрых, ибо и из них много
добрых, наипаче в наше время. Поминайте их на молитве тако: спаси всех,
господи, за кого некому помолиться, спаси и тех, кто не хочет тебе
молиться. И прибавьте тут же: не по гордости моей молю о сем, господи, ибо
и сам мерзок есмь паче всех и вся... Народ божий любите, не отдавайте стада
отбивать пришельцам, ибо если заснете в лени и в брезгливой гордости вашей,
а пуще в корыстолюбии, то придут со всех стран и отобьют у вас стадо ваше.
Толкуйте народу Евангелие неустанно... Не лихоимствуйте... Сребра и золота
не любите, не держите... Веруйте и знамя держите. Высоко возносите его..."
Старец впрочем говорил отрывочнее, чем здесь было изложено и как записал
потом Алеша. Иногда он пресекал говорить совсем, как бы собираясь с силами,
задыхался, но был как бы в восторге. Слушали его с умилением, хотя многие и
дивились словам его и видели в них темноту... Потом все эти слова
вспомнили. Когда Алеше случилось на минуту отлучиться из кельи, то он был
поражен всеобщим волнением и ожиданием толпившейся в келье и около кельи
братии. Ожидание было между иными почти тревожное, у других торжественное.
Все ожидали чего-то немедленного и великого тотчас по успении старца.
Ожидание это с одной точки зрения было почти как бы и
братия милые, даже и теперь при слабости моей", -- пошутил он, умиленно
взирая на толпившихся около него. Алеша упомнил потом кое-что из того, что
он тогда сказал. Но хоть и внятно говорил, и хоть и голосом достаточно
твердым, но речь его была довольно несвязна. Говорил он о многом, казалось,
хотел бы всђ сказать, всђ высказать еще раз, пред смертною минутой, изо
всего недосказанного в жизни, и не поучения лишь одного ради, а как бы
жаждая поделиться радостью и восторгом своим со всеми и вся, излиться еще
раз в жизни сердцем своим...
"Любите друг друга, отцы, -- учил старец (сколько запомнил потом Алеша). --
Любите народ божий. -- Не святее же мы мирских за то, что сюда пришли и в
сих стенах затворились, а напротив, всякий сюда пришедший, уже тем самым,
что пришел сюда, познал про себя, что он хуже всех мирских и всех и вся на
земле... И чем долее потом будет жить инок в стенах своих, тем
чувствительнее должен и сознавать сие. Ибо в противном случаем не за чем
ему было и приходить сюда. Когда же познает, что не только он хуже всех
мирских, но и пред всеми людьми за всех и за вся виноват, за все грехи
людские, мировые и единоличные, то тогда лишь цель нашего единения
достигнется. Ибо знайте, милые, что каждый единый из нас виновен за всех и
за вся на земле несомненно, не только по общей мировой вине, а единолично
каждый за всех людей и за всякого человека на сей земле. Сие сознание есть
венец пути иноческого, да и всякого на земле человека. Ибо иноки не иные
суть человеки, а лишь только такие, какими и всем на земле людям быть
надлежало бы. Тогда лишь и умилилось бы сердце наше в любовь бесконечную,
вселенскую, не знающую насыщения. Тогда каждый из вас будет в силах весь
мир любовию приобрести и слезами своими мировые грехи омыть... Всяк ходи
около сердца своего, всяк себе исповедайся неустанно. Греха своего не
бойтесь, даже и сознав его, лишь бы покаяние было, но условий с богом не
делайте. Паки говорю, -- не гордитесь. Не гордитесь пред малыми, не
гордитесь и пред великими. Не ненавидьте и отвергающих вас, позорящих вас,
поносящих вас и на вас клевещущих. Не ненавидьте атеистов, злоучителей,
материалистов, даже злых из них, не токмо добрых, ибо и из них много
добрых, наипаче в наше время. Поминайте их на молитве тако: спаси всех,
господи, за кого некому помолиться, спаси и тех, кто не хочет тебе
молиться. И прибавьте тут же: не по гордости моей молю о сем, господи, ибо
и сам мерзок есмь паче всех и вся... Народ божий любите, не отдавайте стада
отбивать пришельцам, ибо если заснете в лени и в брезгливой гордости вашей,
а пуще в корыстолюбии, то придут со всех стран и отобьют у вас стадо ваше.
Толкуйте народу Евангелие неустанно... Не лихоимствуйте... Сребра и золота
не любите, не держите... Веруйте и знамя держите. Высоко возносите его..."
Старец впрочем говорил отрывочнее, чем здесь было изложено и как записал
потом Алеша. Иногда он пресекал говорить совсем, как бы собираясь с силами,
задыхался, но был как бы в восторге. Слушали его с умилением, хотя многие и
дивились словам его и видели в них темноту... Потом все эти слова
вспомнили. Когда Алеше случилось на минуту отлучиться из кельи, то он был
поражен всеобщим волнением и ожиданием толпившейся в келье и около кельи
братии. Ожидание было между иными почти тревожное, у других торжественное.
Все ожидали чего-то немедленного и великого тотчас по успении старца.
Ожидание это с одной точки зрения было почти как бы и