нфернальниц, каких можно только вообразить на свете! В своем роде восторг!
Так она домой побежала? Сейчас я... ах... Побегу-ка я к ней! Алешка, не
вини меня, я ведь согласен, что ее придушить мало...
-- А Катерина Ивановна! -- печально воскликнул Алеша.
-- И ту вижу, всю насквозь и ту вижу, и так вижу как никогда! Тут целое
открытие всех четырех стран света, пяти то-есть! Этакий шаг! Это именно та
самая Катенька, институточка, которая к нелепому грубому офицеру не
побоялась из великодушной идеи спасти отца прибежать, рискуя страшно быть
оскорбленною! Но гордость наша, но потребность риска, но вызов судьбе,
вызов в беспредельность! Ты говоришь, ее эта тетка останавливала? Эта
тетка, знаешь, сама самовластная, это ведь родная сестра московской той
генеральши, она поднимала еще больше той нос, да муж был уличен в
казнокрадстве, лишился всего, и имения, и всего, и гордая супруга вдруг
понизила тон, да с тех пор и не поднялась. Так она удерживала Катю, а та не
послушалась. "Всђ, дескать, могу победить, всђ мне подвластно; захочу и
Грушеньку околдую" и -- сама ведь себе верила, сама над собой форсила, кто
ж виноват? Ты думаешь, она нарочно эту ручку первая поцеловала у Грушеньки,
с расчетом хитрым? Нет, она взаправду, она взаправду влюбилась в Грушеньку,
то-есть не в Грушеньку, а в свою же мечту, в свой бред, -- потому-де что
это моя мечта, мой бред! Голубчик Алеша, да как ты от них, от этаких,
спасся? Убежал что ли, подобрав подрясник? Ха-ха-ха!
-- Брат, а ты, кажется, и не обратил внимания, как ты обидел Катерину
Ивановну тем, что рассказал Грушеньке о том дне, а та сейчас ей бросила в
глаза, что вы сами "к кавалерам красу тайком продавать ходили!" Брат, что
же больше этой обиды? -- Алешу всего более мучила мысль, что брат точно рад
унижению Катерины Ивановны, хотя конечно того быть не могло.
-- Ба! -- страшно вдруг нахмурился Дмитрий Федорович и ударил себя ладонью
по лбу. Он только что теперь обратил внимание, хотя Алеша рассказал всђ
давеча за раз, и обиду, и крик Катерины Ивановны: "Ваш брат подлец!" -- Да,
в самом деле может быть я и рассказал Грушеньке о том "роковом дне", как
говорит Катя. Да, это так, рассказал, припоминаю! Это было тогда же, в
Мокром, я был пьян, цыганки пели... Но ведь я рыдал, рыдал тогда сам, я
стоял на коленках, я молился на образ Кати, и Грушенька это понимала. Она
тогда всђ поняла, я припоминаю, она сама плакала... А чорт! Да могло ли
иначе быть теперь? Тогда плакала, а теперь... Теперь "кинжал в сердце"! Так
у баб.
Он потупился и задумался.
-- Да, я подлец! Несомненный подлец, -- произнес он вдруг мрачным голосом.
-- Всђ равно, плакал или нет, всђ равна подлец! Передай там, что принимаю
наименование, если это может утешить. Ну и довольно, прощай, что
болтать-то! Веселого нет. Ты своею дорогой, а я своею. Да и видеться больше
не хочу, до какой-нибудь самой последней минуты. Прощай, Алексей! -- Он
крепко сжал руку Алеши и, всђ еще потупившись и не поднимая головы, точно
сорвавшись, быстра зашагал к городу. Алеша смотрел ему вслед, не веря, чтоб
он так совсем вдруг ушел.
-- Стой, Алексей, еще одно признание, тебе одному! -- вдруг воротился
Дмитрий Федорович назад. -- Смотри на меня, пристально смотри: видишь, вот
тут, вот тут -- готовится страшное бесчестие. (Говоря "вот тут", Дмитрий
Федорович ударял себя кулаком по груди и с таким странным видом, как будто
бесчестие лежало и сохранялось именно тут на груди его, в каком-то месте, в
кармане может б
Так она домой побежала? Сейчас я... ах... Побегу-ка я к ней! Алешка, не
вини меня, я ведь согласен, что ее придушить мало...
-- А Катерина Ивановна! -- печально воскликнул Алеша.
-- И ту вижу, всю насквозь и ту вижу, и так вижу как никогда! Тут целое
открытие всех четырех стран света, пяти то-есть! Этакий шаг! Это именно та
самая Катенька, институточка, которая к нелепому грубому офицеру не
побоялась из великодушной идеи спасти отца прибежать, рискуя страшно быть
оскорбленною! Но гордость наша, но потребность риска, но вызов судьбе,
вызов в беспредельность! Ты говоришь, ее эта тетка останавливала? Эта
тетка, знаешь, сама самовластная, это ведь родная сестра московской той
генеральши, она поднимала еще больше той нос, да муж был уличен в
казнокрадстве, лишился всего, и имения, и всего, и гордая супруга вдруг
понизила тон, да с тех пор и не поднялась. Так она удерживала Катю, а та не
послушалась. "Всђ, дескать, могу победить, всђ мне подвластно; захочу и
Грушеньку околдую" и -- сама ведь себе верила, сама над собой форсила, кто
ж виноват? Ты думаешь, она нарочно эту ручку первая поцеловала у Грушеньки,
с расчетом хитрым? Нет, она взаправду, она взаправду влюбилась в Грушеньку,
то-есть не в Грушеньку, а в свою же мечту, в свой бред, -- потому-де что
это моя мечта, мой бред! Голубчик Алеша, да как ты от них, от этаких,
спасся? Убежал что ли, подобрав подрясник? Ха-ха-ха!
-- Брат, а ты, кажется, и не обратил внимания, как ты обидел Катерину
Ивановну тем, что рассказал Грушеньке о том дне, а та сейчас ей бросила в
глаза, что вы сами "к кавалерам красу тайком продавать ходили!" Брат, что
же больше этой обиды? -- Алешу всего более мучила мысль, что брат точно рад
унижению Катерины Ивановны, хотя конечно того быть не могло.
-- Ба! -- страшно вдруг нахмурился Дмитрий Федорович и ударил себя ладонью
по лбу. Он только что теперь обратил внимание, хотя Алеша рассказал всђ
давеча за раз, и обиду, и крик Катерины Ивановны: "Ваш брат подлец!" -- Да,
в самом деле может быть я и рассказал Грушеньке о том "роковом дне", как
говорит Катя. Да, это так, рассказал, припоминаю! Это было тогда же, в
Мокром, я был пьян, цыганки пели... Но ведь я рыдал, рыдал тогда сам, я
стоял на коленках, я молился на образ Кати, и Грушенька это понимала. Она
тогда всђ поняла, я припоминаю, она сама плакала... А чорт! Да могло ли
иначе быть теперь? Тогда плакала, а теперь... Теперь "кинжал в сердце"! Так
у баб.
Он потупился и задумался.
-- Да, я подлец! Несомненный подлец, -- произнес он вдруг мрачным голосом.
-- Всђ равно, плакал или нет, всђ равна подлец! Передай там, что принимаю
наименование, если это может утешить. Ну и довольно, прощай, что
болтать-то! Веселого нет. Ты своею дорогой, а я своею. Да и видеться больше
не хочу, до какой-нибудь самой последней минуты. Прощай, Алексей! -- Он
крепко сжал руку Алеши и, всђ еще потупившись и не поднимая головы, точно
сорвавшись, быстра зашагал к городу. Алеша смотрел ему вслед, не веря, чтоб
он так совсем вдруг ушел.
-- Стой, Алексей, еще одно признание, тебе одному! -- вдруг воротился
Дмитрий Федорович назад. -- Смотри на меня, пристально смотри: видишь, вот
тут, вот тут -- готовится страшное бесчестие. (Говоря "вот тут", Дмитрий
Федорович ударял себя кулаком по груди и с таким странным видом, как будто
бесчестие лежало и сохранялось именно тут на груди его, в каком-то месте, в
кармане может б