тояли на своем, рассуждая, что "кто искренно вошел в эти стены,
чтобы спастись, для тех все эти послушания и подвиги окажутся несомненно
спасительными и принесут им великую пользу; кто же, напротив, тяготится и
ропщет, тот всђ равно как бы и не инок и напрасно только пришел в
монастырь, такому место в миру. От греха же и от диавола не только в миру,
но и во храме не убережешься, а стало быть, и нечего греху потакать".
-- Ослабел, сонливость напала, -- шепотом сообщил Алеше отец Паисий,
благословив его. -- Разбудить даже трудно. Но и не надо будить. Минут на
пять просыпался, просил снести братии его благословение, а у братии просил
о нем ночных молитв. Заутра намерен еще раз причаститься. О тебе вспоминал,
Алексей, спрашивал, ушел ли ты, отвечали, что в городе. "На то я и
благословил его; там его место, а пока не здесь", -- вот что изрек о тебе.
Любовно о тебе вспоминал, с заботой, смыслишь ли ты, чего удостоился?
Только как же это определил он тебе пока быть срок в миру? Значит,
предвидит нечто в судьбе твоей! Пойми, Алексей, что если и возвратишься в
мир, то как бы на возложенное на тя послушание старцем твоим, а не на
суетное легкомыслие и не на мирское веселие...
Отец Паисий вышел. Что старец отходил, в том не было сомнения для Алеши,
хотя мог прожить еще и день и два, Алеша твердо и горячо решил, что,
несмотря на обещание, данное им видеться с отцом, Хохлаковыми, братом и
Катериной Ивановной -- завтра он не выйдет из монастыря совсем и останется
при старце своем до самой кончины его. Сердце его загорелось любовью, и он
горько упрекнул себя, что мог на мгновение там, в городе, даже забыть о
том, кого оставил в монастыре на одре смерти и кого чтил выше всех на
свете. Он прошел в спаленку старца, стал на колени и поклонился спящему до
земли. Тот тихо. недвижимо спал, чуть дыша ровно и почти неприметно. Лицо
его было спокойно.
Воротясь в другую комнату, -- в ту самую, в которой поутру старец принимал
гостей, Алеша, почти не раздеваясь и сняв лишь сапоги, улегся на кожаном,
жестком и узком диванчике, на котором он и всегда спал, давно уже, каждую
ночь, принося лишь подушку. Тюфяк же, о котором кричал давеча отец его, он
уже давно забыл постилать себе. Он снимал лишь свой подрясник, и им
накрывался вместо одеяла. Но пред сном он бросился на колени и долго
молился. В горячей молитве своей он не просил бога разъяснить ему смущение
его, а лишь жаждал радостного умиления, прежнего умиления, всегда
посещавшего его душу после хвалы и славы богу, в которых и состояла
обыкновенно вся на сон грядущий молитва его. Эта радость, посещавшая его,
вела за собой легкий и спокойный сон. Молясь и теперь, он вдруг случайно
нащупал в кармане тот розовый маленький пакетик, который передала ему
догнавшая его на дороге служанка Катерины Ивановны. Он смутился, но
докончил молитву. Затем после некоторого колебания вскрыл пакет. В нем было
к нему письмецо, подписанное Lise, -- тою самою молоденькою дочерью госпожи
Хохлаковой, которая утром так смеялась над ним при старце.
"Алексей Федорович, -- писала она, -- пишу вам от всех секретно, и от
мамаши, и знаю. как это не хорошо. Но я не могу больше жить, если не скажу
вам того, что родилось в моем сердце, а этого никто кроме нас двоих не
должен до времени знать. Но как я вам скажу то, что я так хочу вам сказать?
Бумага, говорят, не краснеет, уверяю вас, что это неправда и что краснеет
она так же точно, как и я теперь вся. Милый Алеша, я вас люблю, люблю еще с
де
чтобы спастись, для тех все эти послушания и подвиги окажутся несомненно
спасительными и принесут им великую пользу; кто же, напротив, тяготится и
ропщет, тот всђ равно как бы и не инок и напрасно только пришел в
монастырь, такому место в миру. От греха же и от диавола не только в миру,
но и во храме не убережешься, а стало быть, и нечего греху потакать".
-- Ослабел, сонливость напала, -- шепотом сообщил Алеше отец Паисий,
благословив его. -- Разбудить даже трудно. Но и не надо будить. Минут на
пять просыпался, просил снести братии его благословение, а у братии просил
о нем ночных молитв. Заутра намерен еще раз причаститься. О тебе вспоминал,
Алексей, спрашивал, ушел ли ты, отвечали, что в городе. "На то я и
благословил его; там его место, а пока не здесь", -- вот что изрек о тебе.
Любовно о тебе вспоминал, с заботой, смыслишь ли ты, чего удостоился?
Только как же это определил он тебе пока быть срок в миру? Значит,
предвидит нечто в судьбе твоей! Пойми, Алексей, что если и возвратишься в
мир, то как бы на возложенное на тя послушание старцем твоим, а не на
суетное легкомыслие и не на мирское веселие...
Отец Паисий вышел. Что старец отходил, в том не было сомнения для Алеши,
хотя мог прожить еще и день и два, Алеша твердо и горячо решил, что,
несмотря на обещание, данное им видеться с отцом, Хохлаковыми, братом и
Катериной Ивановной -- завтра он не выйдет из монастыря совсем и останется
при старце своем до самой кончины его. Сердце его загорелось любовью, и он
горько упрекнул себя, что мог на мгновение там, в городе, даже забыть о
том, кого оставил в монастыре на одре смерти и кого чтил выше всех на
свете. Он прошел в спаленку старца, стал на колени и поклонился спящему до
земли. Тот тихо. недвижимо спал, чуть дыша ровно и почти неприметно. Лицо
его было спокойно.
Воротясь в другую комнату, -- в ту самую, в которой поутру старец принимал
гостей, Алеша, почти не раздеваясь и сняв лишь сапоги, улегся на кожаном,
жестком и узком диванчике, на котором он и всегда спал, давно уже, каждую
ночь, принося лишь подушку. Тюфяк же, о котором кричал давеча отец его, он
уже давно забыл постилать себе. Он снимал лишь свой подрясник, и им
накрывался вместо одеяла. Но пред сном он бросился на колени и долго
молился. В горячей молитве своей он не просил бога разъяснить ему смущение
его, а лишь жаждал радостного умиления, прежнего умиления, всегда
посещавшего его душу после хвалы и славы богу, в которых и состояла
обыкновенно вся на сон грядущий молитва его. Эта радость, посещавшая его,
вела за собой легкий и спокойный сон. Молясь и теперь, он вдруг случайно
нащупал в кармане тот розовый маленький пакетик, который передала ему
догнавшая его на дороге служанка Катерины Ивановны. Он смутился, но
докончил молитву. Затем после некоторого колебания вскрыл пакет. В нем было
к нему письмецо, подписанное Lise, -- тою самою молоденькою дочерью госпожи
Хохлаковой, которая утром так смеялась над ним при старце.
"Алексей Федорович, -- писала она, -- пишу вам от всех секретно, и от
мамаши, и знаю. как это не хорошо. Но я не могу больше жить, если не скажу
вам того, что родилось в моем сердце, а этого никто кроме нас двоих не
должен до времени знать. Но как я вам скажу то, что я так хочу вам сказать?
Бумага, говорят, не краснеет, уверяю вас, что это неправда и что краснеет
она так же точно, как и я теперь вся. Милый Алеша, я вас люблю, люблю еще с
де