тства, с Москвы, когда вы были совсем не такой, как теперь, и люблю на
всю жизнь. Я вас избрала сердцем моим, чтобы с вами соединиться, а в
старости кончить вместе нашу жизнь. Конечно с тем условием, что вы выйдете
из монастыря. Насчет же лет наших мы подождем, сколько приказано законом. К
тому времени, я непременно выздоровлю, буду ходить и танцевать. Об этом не
может быть слова.
"Видите, как я всђ обдумала, одного только не могу придумать: что подумаете
вы обо мне, когда прочтете? Я всђ смеюсь и шалю, я давеча вас рассердила,
но уверяю вас, что сейчас пред тем как взяла перо. я помолилась на образ
богородицы, да и теперь молюсь, и чуть не плачу.
"Мой секрет у вас в руках, завтра как придете не знаю, как и взгляну на
вас. Ах, Алексей Федорович, что если я опять не удержусь, как дура, и
засмеюсь как давеча, на вас глядя? Ведь вы меня примите за скверную
насмешницу и письму моему не поверите. А потому умоляю вас, милый, если у
вас есть сострадание ко мне, когда вы войдете завтра, то не глядите мне
слишком прямо в глаза, потому что я, встретясь с вашими, может быть
непременно вдруг рассмеюсь, а к тому же вы будете в этом длинном платье...
Даже теперь я вся холодею, когда об этом подумаю, а потому как войдете, не
смотрите на меня некоторое время совсем, а смотрите на маменьку или на
окошко...
"Вот я написала вам любовное письмо, боже мой, что я сделала! Алеша, не
презирайте меня, и если я что сделала очень дурное и вас огорчила, то
извините меня. Теперь тайна моей, погибшей навеки может быть, репутации, в
ваших руках.
"Я сегодня непременно буду плакать. До свиданья, до ужасного свиданья.
Lise.
"Р. S. Алеша, только вы непременно, непременно, непременно придите! Lise".
Алеша прочел с удивлением, прочел два раза, подумал и вдруг тихо, сладко
засмеялся. Он было вздрогнул, смех этот показался ему греховным. Но
мгновение спустя он опять рассмеялся так же тихо и так же счастливо.
Медленно вложил он письмо в конвертик, перекрестился и лег. Смятение души
его вдруг прошло. "Господи, помилуй их всех, давешних, сохрани их
несчастных и бурных, и направь. У тебя пути: ими же веси путями спаси их.
Ты любовь, ты всем пошлешь и радость!" бормотал крестясь, засыпая
безмятежным сном, Алеша.
--------------------------------
Ф.М. Достоевский
БРАТЬЯ КАРАМАЗОВЫ
ЧАСТЬ ВТОРАЯ.
КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ
Надрывы
I. ОТЕЦ ФЕРАПОНТ.
Рано утром, еще до света, был пробужден Алеша. Старец проснулся и
почувствовал себя весьма слабым, хотя и пожелал с постели пересесть в
кресло. Он был в полной памяти; лицо же его было хотя и весьма утомленное,
но ясное, почти радостное, а взгляд веселый, приветливый, зовущий. "Может и
не переживу наступившего дня сего", сказал он Алеше; затем возжелал
исповедаться и причаститься немедленно. Духовником его всегда был отец
Паисий. По совершении обоих таинств началось соборование. Собрались
иеромонахи, келья мало-по-малу наполнилась скитниками. Наступил меж тем
день. Стали приходить и из монастыря. Когда кончилась служба, старец со
всеми возжелал проститься и всех целовал. По тесноте кельи, приходившие
прежде выходили и уступали другим. Алеша стоял подле старца, который опять
пересел в кресло. Он говорил и учил сколько мог, голос его, хоть и слабый,
был еще довольно тверд. "Столько лет учил вас, и стало быть столько лет
вслух говорил, что как бы и привычку взял говорить, а говоря вас учить, и
до того сие, что молчать мне почти и труднее было бы,
всю жизнь. Я вас избрала сердцем моим, чтобы с вами соединиться, а в
старости кончить вместе нашу жизнь. Конечно с тем условием, что вы выйдете
из монастыря. Насчет же лет наших мы подождем, сколько приказано законом. К
тому времени, я непременно выздоровлю, буду ходить и танцевать. Об этом не
может быть слова.
"Видите, как я всђ обдумала, одного только не могу придумать: что подумаете
вы обо мне, когда прочтете? Я всђ смеюсь и шалю, я давеча вас рассердила,
но уверяю вас, что сейчас пред тем как взяла перо. я помолилась на образ
богородицы, да и теперь молюсь, и чуть не плачу.
"Мой секрет у вас в руках, завтра как придете не знаю, как и взгляну на
вас. Ах, Алексей Федорович, что если я опять не удержусь, как дура, и
засмеюсь как давеча, на вас глядя? Ведь вы меня примите за скверную
насмешницу и письму моему не поверите. А потому умоляю вас, милый, если у
вас есть сострадание ко мне, когда вы войдете завтра, то не глядите мне
слишком прямо в глаза, потому что я, встретясь с вашими, может быть
непременно вдруг рассмеюсь, а к тому же вы будете в этом длинном платье...
Даже теперь я вся холодею, когда об этом подумаю, а потому как войдете, не
смотрите на меня некоторое время совсем, а смотрите на маменьку или на
окошко...
"Вот я написала вам любовное письмо, боже мой, что я сделала! Алеша, не
презирайте меня, и если я что сделала очень дурное и вас огорчила, то
извините меня. Теперь тайна моей, погибшей навеки может быть, репутации, в
ваших руках.
"Я сегодня непременно буду плакать. До свиданья, до ужасного свиданья.
Lise.
"Р. S. Алеша, только вы непременно, непременно, непременно придите! Lise".
Алеша прочел с удивлением, прочел два раза, подумал и вдруг тихо, сладко
засмеялся. Он было вздрогнул, смех этот показался ему греховным. Но
мгновение спустя он опять рассмеялся так же тихо и так же счастливо.
Медленно вложил он письмо в конвертик, перекрестился и лег. Смятение души
его вдруг прошло. "Господи, помилуй их всех, давешних, сохрани их
несчастных и бурных, и направь. У тебя пути: ими же веси путями спаси их.
Ты любовь, ты всем пошлешь и радость!" бормотал крестясь, засыпая
безмятежным сном, Алеша.
--------------------------------
Ф.М. Достоевский
БРАТЬЯ КАРАМАЗОВЫ
ЧАСТЬ ВТОРАЯ.
КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ
Надрывы
I. ОТЕЦ ФЕРАПОНТ.
Рано утром, еще до света, был пробужден Алеша. Старец проснулся и
почувствовал себя весьма слабым, хотя и пожелал с постели пересесть в
кресло. Он был в полной памяти; лицо же его было хотя и весьма утомленное,
но ясное, почти радостное, а взгляд веселый, приветливый, зовущий. "Может и
не переживу наступившего дня сего", сказал он Алеше; затем возжелал
исповедаться и причаститься немедленно. Духовником его всегда был отец
Паисий. По совершении обоих таинств началось соборование. Собрались
иеромонахи, келья мало-по-малу наполнилась скитниками. Наступил меж тем
день. Стали приходить и из монастыря. Когда кончилась служба, старец со
всеми возжелал проститься и всех целовал. По тесноте кельи, приходившие
прежде выходили и уступали другим. Алеша стоял подле старца, который опять
пересел в кресло. Он говорил и учил сколько мог, голос его, хоть и слабый,
был еще довольно тверд. "Столько лет учил вас, и стало быть столько лет
вслух говорил, что как бы и привычку взял говорить, а говоря вас учить, и
до того сие, что молчать мне почти и труднее было бы,