та, бросилась на него и неистовым голосом прокричала:
-- Кошелек или жизнь!
-- Так это ты, Митя! -- удивился сильно вздрогнувший, однако, Алеша.
-- Ха-ха-ха! Ты не ожидал? Я думаю: где тебя подождать? У ее дома? Оттуда
три дороги, и я могу тебя прозевать. Надумал наконец дождаться здесь,
потому что здесь-то он пройдет непременно, другого пути в монастырь не
имеется. Ну, объявляй правду, дави меня как таракана... Да чт[OACUTE] с
тобой?
-- Ничего, брат... я так с испугу. Ах Дмитрий! Давеча эта кровь отца (Алеша
заплакал, ему давно хотелось заплакать, а теперь у него вдруг как бы что-то
порвалось в душе). -- Ты чуть не убил его... проклял его... и вот теперь...
здесь... сейчас... ты шутишь шутки... кошелек или жизнь!
-- А, да что ж? Неприлично что ли? Не идет к положению?
-- Да нет... я так...
-- Стой. Посмотри на ночь: видишь, какая мрачная ночь, облака-то, ветер
какой поднялся! Спрятался я здесь, под ракитой, тебя жду, и вдруг подумал
(вот тебе бог!): да чего же больше маяться, чего ждать? Вот ракита, платок
есть, рубашка есть, веревку сейчас можно свить, помочи в придачу и -- не
бременить уж более землю, не бесчестить низким своим присутствием! И вот
слышу, ты идешь, -- господи, "точно слетело что на меня вдруг: да ведь есть
же стало быть человек, которого и я люблю, ведь вот он, вот тот человечек,
братишка мой милый, кого я всех больше на свете люблю и кого я единственно
люблю! И так я тебя полюбил, так в эту минуту любил, что подумал: брошусь
сейчас к нему на шею! Да глупая мысль пришла: "повеселю его, испугаю". Я и
закричал как дурак: "кошелек"! Прости дурачеству -- это только вздор, а на
душе у меня... тоже прилично... Ну да чорт, говори однако что там? Что она
сказала? Дави меня, рази меня, не щади! В исступление пришла?
-- Нет, не то... Там было совсем не то, Митя. Там... Я там сейчас их обеих
застал.
-- Каких обеих?
-- Грушеньку у Катерины Ивановны.
Дмитрий Федорович остолбенел.
-- Невозможно! -- вскричал он, -- ты бредишь! Грушенька у ней!
Алеша рассказал все, что случилось с ним с самой той минуты, как вошел к
Катерине Ивановне. Он рассказывал минут десять, нельзя сказать, чтобы
плавно и складно, но, кажется, передал ясно, схватывая самые главные слова,
самые главные движения и ярко передавая, часто одною чертой, собственные
чувства. Брат Дмитрий слушал молча, глядел в упор со страшною
неподвижностью, но Алеше ясно было, что он уже всђ понял, осмыслил весь
факт. Но лицо его, чем дальше подвигался рассказ, становилось не то что
мрачным, а как бы грозным. Он нахмурил брови, стиснул зубы, неподвижный
взгляд его стал как бы еще неподвижнее, упорнее, ужаснее... Тем неожиданнее
было, когда вдруг с непостижимою быстротой изменилось разом всђ лицо его,
доселе гневное и свирепое, сжатые губы раздвинулись и Дмитрий Федорович
залился вдруг самым неудержимым, самым неподдельным смехом. Он буквально
залился смехом, он долгое время даже не мог говорить от смеха.
-- Так и не поцеловала ручку! Так и не поцеловала, так и убежала! --
выкрикивал он в болезненном каком-то восторге, -- в наглом восторге можно
бы тоже сказать, если бы восторг этот не был столь безыскусствен. -- Так та
кричала, что это тигр! Тигр и есть! Так ее на эшафот надо? Да, да, надо бы,
надо, я сам того мнения, что надо, давно надо! Видишь ли, брат, пусть
эшафот, но надо еще сперва выздороветь. Понимаю царицу наглости, вся она
тут, вся она в этой ручке высказалась, инфернальница! Это царица всех
и
-- Кошелек или жизнь!
-- Так это ты, Митя! -- удивился сильно вздрогнувший, однако, Алеша.
-- Ха-ха-ха! Ты не ожидал? Я думаю: где тебя подождать? У ее дома? Оттуда
три дороги, и я могу тебя прозевать. Надумал наконец дождаться здесь,
потому что здесь-то он пройдет непременно, другого пути в монастырь не
имеется. Ну, объявляй правду, дави меня как таракана... Да чт[OACUTE] с
тобой?
-- Ничего, брат... я так с испугу. Ах Дмитрий! Давеча эта кровь отца (Алеша
заплакал, ему давно хотелось заплакать, а теперь у него вдруг как бы что-то
порвалось в душе). -- Ты чуть не убил его... проклял его... и вот теперь...
здесь... сейчас... ты шутишь шутки... кошелек или жизнь!
-- А, да что ж? Неприлично что ли? Не идет к положению?
-- Да нет... я так...
-- Стой. Посмотри на ночь: видишь, какая мрачная ночь, облака-то, ветер
какой поднялся! Спрятался я здесь, под ракитой, тебя жду, и вдруг подумал
(вот тебе бог!): да чего же больше маяться, чего ждать? Вот ракита, платок
есть, рубашка есть, веревку сейчас можно свить, помочи в придачу и -- не
бременить уж более землю, не бесчестить низким своим присутствием! И вот
слышу, ты идешь, -- господи, "точно слетело что на меня вдруг: да ведь есть
же стало быть человек, которого и я люблю, ведь вот он, вот тот человечек,
братишка мой милый, кого я всех больше на свете люблю и кого я единственно
люблю! И так я тебя полюбил, так в эту минуту любил, что подумал: брошусь
сейчас к нему на шею! Да глупая мысль пришла: "повеселю его, испугаю". Я и
закричал как дурак: "кошелек"! Прости дурачеству -- это только вздор, а на
душе у меня... тоже прилично... Ну да чорт, говори однако что там? Что она
сказала? Дави меня, рази меня, не щади! В исступление пришла?
-- Нет, не то... Там было совсем не то, Митя. Там... Я там сейчас их обеих
застал.
-- Каких обеих?
-- Грушеньку у Катерины Ивановны.
Дмитрий Федорович остолбенел.
-- Невозможно! -- вскричал он, -- ты бредишь! Грушенька у ней!
Алеша рассказал все, что случилось с ним с самой той минуты, как вошел к
Катерине Ивановне. Он рассказывал минут десять, нельзя сказать, чтобы
плавно и складно, но, кажется, передал ясно, схватывая самые главные слова,
самые главные движения и ярко передавая, часто одною чертой, собственные
чувства. Брат Дмитрий слушал молча, глядел в упор со страшною
неподвижностью, но Алеше ясно было, что он уже всђ понял, осмыслил весь
факт. Но лицо его, чем дальше подвигался рассказ, становилось не то что
мрачным, а как бы грозным. Он нахмурил брови, стиснул зубы, неподвижный
взгляд его стал как бы еще неподвижнее, упорнее, ужаснее... Тем неожиданнее
было, когда вдруг с непостижимою быстротой изменилось разом всђ лицо его,
доселе гневное и свирепое, сжатые губы раздвинулись и Дмитрий Федорович
залился вдруг самым неудержимым, самым неподдельным смехом. Он буквально
залился смехом, он долгое время даже не мог говорить от смеха.
-- Так и не поцеловала ручку! Так и не поцеловала, так и убежала! --
выкрикивал он в болезненном каком-то восторге, -- в наглом восторге можно
бы тоже сказать, если бы восторг этот не был столь безыскусствен. -- Так та
кричала, что это тигр! Тигр и есть! Так ее на эшафот надо? Да, да, надо бы,
надо, я сам того мнения, что надо, давно надо! Видишь ли, брат, пусть
эшафот, но надо еще сперва выздороветь. Понимаю царицу наглости, вся она
тут, вся она в этой ручке высказалась, инфернальница! Это царица всех
и