миллиона? Человек без
миллиона есть не тот, который делает все что угодно, а тот, с которым делают
все что угодно. Что ж из этого следует? А следует то, что кроме свободы,
есть еще равенство, и именно равенство перед законом. Про это равенство
перед законом можно только сказать, что в том виде, в каком оно теперь
прилагается, каждый француз может и должен принять его за личную для себя
обиду. Что ж остается из формулы? Братство. Ну эта статья самая курьезная и,
надо признаться, до cих пор составляет главный камень преткновения на
Западе. Западный человек толкует о братстве как о великой движущей силе
человечества и не догадывается, что негде взять братства, коли его нет в
действительности. Что делать? Надо сделать братство во что бы ни стало. Но
оказывается, что сделать братства нельзя, потому что оно само делается,
дается, в природе находится. А в природе французской, да и вообще западной,
его в наличности не оказалось, а оказалось начало личное, начало особняка,
усиленного самосохранения, самопромышления, самоопределения в своем
собственном Я, сопоставления этого Я всей природе и всем остальным людям,
как самоправного отдельного начала, совершенно равного и равноценного всему
тому, что есть кроме него. Ну, а из такого самопоставления не могло
произойти братства. Почему? Потому что в братстве, в настоящем братстве, не
отдельная личность, не Я, должна хлопотать а праве своей равноценности и
равновесности со всем остальным, а все-то это остальное должно бы было само
прийти к этой требующей права личности, к этому отдельному Я, и само, без
его просьбы должно бы было признать его равноценным и равноправным себе, то
есть всему остальному, что есть на свете. Мало того, сама-то эта бунтующая и
требующая личность прежде всего должна бы была все свое Я, всего себя
пожертвовать обществу и не только не требовать своего права, но, напротив,
отдать его обществу без всяких условий. Но западная личность не привыкла к
такому ходу дела: она требует с бою, она требует права, она хочет делиться -
ну и не выходит братства. Конечно, можно переродиться? Но перерождение это
совершается тысячелетиями, ибо подобные идеи должны сначала в кровь и плоть
войти, чтобы стать действительностью. Что ж, скажете вы мне, надо быть
безличностью, чтоб быть счастливым? Разве в безличности спасение? Напротив,
напротив, говорю я, не только не надо быть безличностью, но именно надо
стать личностью, даже гораздо в высочайшей степени, чем та, которая теперь
определилась на Западе. Поймите меня: самовольное, совершенно сознательное и
никем не принужденное самопожертвование всего себя в пользу всех есть,
по-моему, признак высочайшего ее могущества, высочайшего самообладания,
высочайшей свободы собственной воли. Добровольно положить свой живот за
всех, пойти за всех на крест, на костер, можно только сделать при самом
сильном развитии личности. Сильно развитая личность, вполне уверенная в
своем праве быть личностью, уже не имеющая за себя никакого страха, ничего
не может сделать другого из своей личности, то есть никакого более
употребления, как отдать ее всю всем, чтоб и другие все были точно такими же
самоправными и счастливыми личностями. Это закон природы; к этому тянет
нормально человека. Но тут есть один волосок, один самый тоненький волосок,
но который если попадется под машину, то вс
миллиона есть не тот, который делает все что угодно, а тот, с которым делают
все что угодно. Что ж из этого следует? А следует то, что кроме свободы,
есть еще равенство, и именно равенство перед законом. Про это равенство
перед законом можно только сказать, что в том виде, в каком оно теперь
прилагается, каждый француз может и должен принять его за личную для себя
обиду. Что ж остается из формулы? Братство. Ну эта статья самая курьезная и,
надо признаться, до cих пор составляет главный камень преткновения на
Западе. Западный человек толкует о братстве как о великой движущей силе
человечества и не догадывается, что негде взять братства, коли его нет в
действительности. Что делать? Надо сделать братство во что бы ни стало. Но
оказывается, что сделать братства нельзя, потому что оно само делается,
дается, в природе находится. А в природе французской, да и вообще западной,
его в наличности не оказалось, а оказалось начало личное, начало особняка,
усиленного самосохранения, самопромышления, самоопределения в своем
собственном Я, сопоставления этого Я всей природе и всем остальным людям,
как самоправного отдельного начала, совершенно равного и равноценного всему
тому, что есть кроме него. Ну, а из такого самопоставления не могло
произойти братства. Почему? Потому что в братстве, в настоящем братстве, не
отдельная личность, не Я, должна хлопотать а праве своей равноценности и
равновесности со всем остальным, а все-то это остальное должно бы было само
прийти к этой требующей права личности, к этому отдельному Я, и само, без
его просьбы должно бы было признать его равноценным и равноправным себе, то
есть всему остальному, что есть на свете. Мало того, сама-то эта бунтующая и
требующая личность прежде всего должна бы была все свое Я, всего себя
пожертвовать обществу и не только не требовать своего права, но, напротив,
отдать его обществу без всяких условий. Но западная личность не привыкла к
такому ходу дела: она требует с бою, она требует права, она хочет делиться -
ну и не выходит братства. Конечно, можно переродиться? Но перерождение это
совершается тысячелетиями, ибо подобные идеи должны сначала в кровь и плоть
войти, чтобы стать действительностью. Что ж, скажете вы мне, надо быть
безличностью, чтоб быть счастливым? Разве в безличности спасение? Напротив,
напротив, говорю я, не только не надо быть безличностью, но именно надо
стать личностью, даже гораздо в высочайшей степени, чем та, которая теперь
определилась на Западе. Поймите меня: самовольное, совершенно сознательное и
никем не принужденное самопожертвование всего себя в пользу всех есть,
по-моему, признак высочайшего ее могущества, высочайшего самообладания,
высочайшей свободы собственной воли. Добровольно положить свой живот за
всех, пойти за всех на крест, на костер, можно только сделать при самом
сильном развитии личности. Сильно развитая личность, вполне уверенная в
своем праве быть личностью, уже не имеющая за себя никакого страха, ничего
не может сделать другого из своей личности, то есть никакого более
употребления, как отдать ее всю всем, чтоб и другие все были точно такими же
самоправными и счастливыми личностями. Это закон природы; к этому тянет
нормально человека. Но тут есть один волосок, один самый тоненький волосок,
но который если попадется под машину, то вс