особной к братству,
натуры, верующей в братство, которую само собою тянет на братство. В
отчаянии социалист начинает делать, определять будущее братство,
рассчитывает на вес и на меру, соблазняет выгодой, толкует, учит,
рассказывает, сколько кому от этого братства выгоды придется, кто сколько
выиграет, определяет, чем каждая личность смотрит, насколько тяготеет и
определяет заранее расчет благ земных; насколько кто их заслужит и сколько
каждый за них должен добровольно внести в ущерб своей личности в общину. А
уж какое тут братство, когда заране делятся и определяют, кто сколько
заслужил и что каждому надо делать? Впрочем, провозглашена была формула:
"Каждый для всех и все для каждого". Уж лучше этого, разумеется, ничего
нельзя было выдумать, тем более что вся формула целиком взята из одной всем
известной книжки. Но вот начали прикладывать эту формулу к делу, и через
шесть месяцев братья потянули основателя братства Кабета к суду. Фурьеристы,
говорят, взяли свои последние девятьсот тысяч франков из своего капитала, а
все еще пробуют, как бы устроить братство. Ничего не выходит. Конечно, есть
великая приманка жить хоть не на братском, а чисто на разумном основании, то
есть хорошо, когда тебя все гарантируют и требуют от тебя только работы и
согласия. Но тут опять выходит загадка: кажется, уж совершенно гарантируют
человека, обещаются кормить, поить его, работу ему доставить и за это
требуют с него только самую капельку его личной свободы для общего блага,
самую, самую капельку. Нет, не хочет жить человек и на этих расчетах, ему и
капелька тяжела. Ему все кажется сдуру, что это острог и что самому по себе
лучше, потому - полная воля. И ведь на воле бьют его, работы ему не дают,
умирает он с голоду и воли у него нет никакой, так нет же, все-таки кажется
чудаку, что своя воля лучше. Разумеется, социалисту приходится плюнуть и
сказать ему, что он дурак, не дорос, не созрел и не понимает своей
собственной выгоды; что муравей, какой-нибудь бессловесный, ничтожный
муравей, его умнее, потому что в муравейнике все так хорошо, все так
разлиновано, все сыты, счастливы, каждый знает свое дело, одним словом:
далеко еще человеку до муравейника!
Другими словами: хоть и возможен социализм, да только где-нибудь не во
Франции.
И вот в самом последнем отчаянии социалист провозглашает наконец:
Liberte, egalite, fraternite ou la mort Ну, уж тут нечего говорить, и буржуа
окончательно торжествует.
А если буржуа торжествует, так, стало быть, и сбылась формула Сийеса,
буквально и в последней точности. Итак, буржуа все, отчего же он конфузится,
отчего ежится, чего боится? Все сбрендили, все перед ним оказались
несостоятельными. Прежде, при Луи-Филиппе например, буржуа вовсе не так
конфузился и боялся, а ведь он и тогда царил. Да, но он тогда еще боролся,
предчувствовал, что ему есть враги и, последний раз разделался с ними на
июньских баррикадах ружьем и штыком. Но бой кончился, и вдруг буржуа увидел,
что он один на земле, что лучше его и нет ничего, что он идеал и что ему
осталось теперь не то чтоб, как прежде, уверять весь свет, что он идеал, а
просто спокойно и величаво позировать всему свету в виде последней красоты и
всевозможных совершенств человеческих. Положение, как хотите, конфузное.
Выручил Наполеон III. Он как с неба им упал, как
натуры, верующей в братство, которую само собою тянет на братство. В
отчаянии социалист начинает делать, определять будущее братство,
рассчитывает на вес и на меру, соблазняет выгодой, толкует, учит,
рассказывает, сколько кому от этого братства выгоды придется, кто сколько
выиграет, определяет, чем каждая личность смотрит, насколько тяготеет и
определяет заранее расчет благ земных; насколько кто их заслужит и сколько
каждый за них должен добровольно внести в ущерб своей личности в общину. А
уж какое тут братство, когда заране делятся и определяют, кто сколько
заслужил и что каждому надо делать? Впрочем, провозглашена была формула:
"Каждый для всех и все для каждого". Уж лучше этого, разумеется, ничего
нельзя было выдумать, тем более что вся формула целиком взята из одной всем
известной книжки. Но вот начали прикладывать эту формулу к делу, и через
шесть месяцев братья потянули основателя братства Кабета к суду. Фурьеристы,
говорят, взяли свои последние девятьсот тысяч франков из своего капитала, а
все еще пробуют, как бы устроить братство. Ничего не выходит. Конечно, есть
великая приманка жить хоть не на братском, а чисто на разумном основании, то
есть хорошо, когда тебя все гарантируют и требуют от тебя только работы и
согласия. Но тут опять выходит загадка: кажется, уж совершенно гарантируют
человека, обещаются кормить, поить его, работу ему доставить и за это
требуют с него только самую капельку его личной свободы для общего блага,
самую, самую капельку. Нет, не хочет жить человек и на этих расчетах, ему и
капелька тяжела. Ему все кажется сдуру, что это острог и что самому по себе
лучше, потому - полная воля. И ведь на воле бьют его, работы ему не дают,
умирает он с голоду и воли у него нет никакой, так нет же, все-таки кажется
чудаку, что своя воля лучше. Разумеется, социалисту приходится плюнуть и
сказать ему, что он дурак, не дорос, не созрел и не понимает своей
собственной выгоды; что муравей, какой-нибудь бессловесный, ничтожный
муравей, его умнее, потому что в муравейнике все так хорошо, все так
разлиновано, все сыты, счастливы, каждый знает свое дело, одним словом:
далеко еще человеку до муравейника!
Другими словами: хоть и возможен социализм, да только где-нибудь не во
Франции.
И вот в самом последнем отчаянии социалист провозглашает наконец:
Liberte, egalite, fraternite ou la mort Ну, уж тут нечего говорить, и буржуа
окончательно торжествует.
А если буржуа торжествует, так, стало быть, и сбылась формула Сийеса,
буквально и в последней точности. Итак, буржуа все, отчего же он конфузится,
отчего ежится, чего боится? Все сбрендили, все перед ним оказались
несостоятельными. Прежде, при Луи-Филиппе например, буржуа вовсе не так
конфузился и боялся, а ведь он и тогда царил. Да, но он тогда еще боролся,
предчувствовал, что ему есть враги и, последний раз разделался с ними на
июньских баррикадах ружьем и штыком. Но бой кончился, и вдруг буржуа увидел,
что он один на земле, что лучше его и нет ничего, что он идеал и что ему
осталось теперь не то чтоб, как прежде, уверять весь свет, что он идеал, а
просто спокойно и величаво позировать всему свету в виде последней красоты и
всевозможных совершенств человеческих. Положение, как хотите, конфузное.
Выручил Наполеон III. Он как с неба им упал, как