себя в грош не ставит, если чувствует, что у него карманы пусты, и
это сознательно, совестливо, с великим убеждением. Вам позволяются
удивительные вещи, если у вас только есть деньги. Бедный Сократ есть только
глупый и вредный фразер и уважается только разве на театре, потому что
буржуа все еще любит уважать добродетель на театре. Странный человек этот
буржуа: провозглашает прямо, что деньги есть высочайшая добродетель и
обязанность человеческая, а между тем ужасно любит поиграть и в высшее
благородство. Все французы имеют удивительно благородный вид. У самого
подлого французика, который за четвертак продаст вам родного отца, да еще
сам, без спросу, прибавит вам что-нибудь в придачу, в то же время, даже в ту
самую минуту, как он вам продает своего отца, такая внушительная осанка, что
на вас даже нападает недоумение. Войдите в магазин купить чтонибудь, и
последний приказчик раздавит, просто раздавит вас своим неизъяснимым
благородством. Это те самые приказчики, которые служат моделью самого
субдительного суперфлю для нашего Михайловского театра. Вы подавлены, вы
просто чувствуете себя в чем-то виноватым перед этим приказчиком. Вы пришли,
например, чтоб издержать десять франков, а между тем вас встречают как лорда
Девоншира. Вам тотчас же делается отчего-то ужасно совестно, вам хочется
поскорей уверить, что вы вовсе не лорд Девоншир, а только так себе, скромный
путешественник, и вошли, чтоб купить только на десять франков. Но молодой
человек самой счастливой наружности и с неизъяснимейшим благородством в
душе, при виде которого вы готовы себя признать даже подлецом (потому что уж
до такой степени он благороден!), начинает вам развертывать товару на
десятки тысяч франков. Он в одну минуту забросал для вас весь прилавок, и
как подумаешь тут же, сколько ему, бедненькому, придется после вас опять
завертывать, ему, Грандисону, Алкивиаду, Монморанси, да еще после кого?
после вас, имевшего дерзость с вашей незавидной наружностью, с вашими
пороками и недостатками, с вашими отвратительными десятью франками прийти
беспокоить такого маркиза, - как подумаешь все это, то поневоле мигом, тут
же за прилавком, начинаешь в высочайшей степени презирать себя. Вы
раскаиваетесь и проклинаете судьбу, зачем у вас в кармане теперь только сто
франков; вы бросаете их, прося взглядом прощения. Но вам великодушно
завертывают товар на ваши мизерные сто франков, прощают вам всю тревогу, все
беспокойство, которое вы произвели в магазине, и вы спешите как-нибудь
поскорее стушеваться. Придя домой, вы ужасно удивляетесь, что хотели
истратить только десять франков, а истратили сто. Сколько раз, проходя
бульвары или Rue Vivienne, где столько громадных магазинов с
галантерейностями, я мечтал про себя: вот бы напустить сюда русских барынь
и... но о том, что следует дальше, лучше всего знают приказчики и старосты в
орловских, тамбовских и разных прочих губерниях. Русским вообще ужасно
хочется показать в магазинах, что у них необъятно много денег. Зато
находится же на свете такое бесстыдство, как например в англичанках, которые
не только не смущаются, что какой-нибудь Адонис, Вильгельм Телль забросал
для них весь прилавок товарами и переворотил весь магазин, но даже начинают
- о ужас! - торговаться из-за каких-нибудь десяти франков. Но и Вильгельм
это сознательно, совестливо, с великим убеждением. Вам позволяются
удивительные вещи, если у вас только есть деньги. Бедный Сократ есть только
глупый и вредный фразер и уважается только разве на театре, потому что
буржуа все еще любит уважать добродетель на театре. Странный человек этот
буржуа: провозглашает прямо, что деньги есть высочайшая добродетель и
обязанность человеческая, а между тем ужасно любит поиграть и в высшее
благородство. Все французы имеют удивительно благородный вид. У самого
подлого французика, который за четвертак продаст вам родного отца, да еще
сам, без спросу, прибавит вам что-нибудь в придачу, в то же время, даже в ту
самую минуту, как он вам продает своего отца, такая внушительная осанка, что
на вас даже нападает недоумение. Войдите в магазин купить чтонибудь, и
последний приказчик раздавит, просто раздавит вас своим неизъяснимым
благородством. Это те самые приказчики, которые служат моделью самого
субдительного суперфлю для нашего Михайловского театра. Вы подавлены, вы
просто чувствуете себя в чем-то виноватым перед этим приказчиком. Вы пришли,
например, чтоб издержать десять франков, а между тем вас встречают как лорда
Девоншира. Вам тотчас же делается отчего-то ужасно совестно, вам хочется
поскорей уверить, что вы вовсе не лорд Девоншир, а только так себе, скромный
путешественник, и вошли, чтоб купить только на десять франков. Но молодой
человек самой счастливой наружности и с неизъяснимейшим благородством в
душе, при виде которого вы готовы себя признать даже подлецом (потому что уж
до такой степени он благороден!), начинает вам развертывать товару на
десятки тысяч франков. Он в одну минуту забросал для вас весь прилавок, и
как подумаешь тут же, сколько ему, бедненькому, придется после вас опять
завертывать, ему, Грандисону, Алкивиаду, Монморанси, да еще после кого?
после вас, имевшего дерзость с вашей незавидной наружностью, с вашими
пороками и недостатками, с вашими отвратительными десятью франками прийти
беспокоить такого маркиза, - как подумаешь все это, то поневоле мигом, тут
же за прилавком, начинаешь в высочайшей степени презирать себя. Вы
раскаиваетесь и проклинаете судьбу, зачем у вас в кармане теперь только сто
франков; вы бросаете их, прося взглядом прощения. Но вам великодушно
завертывают товар на ваши мизерные сто франков, прощают вам всю тревогу, все
беспокойство, которое вы произвели в магазине, и вы спешите как-нибудь
поскорее стушеваться. Придя домой, вы ужасно удивляетесь, что хотели
истратить только десять франков, а истратили сто. Сколько раз, проходя
бульвары или Rue Vivienne, где столько громадных магазинов с
галантерейностями, я мечтал про себя: вот бы напустить сюда русских барынь
и... но о том, что следует дальше, лучше всего знают приказчики и старосты в
орловских, тамбовских и разных прочих губерниях. Русским вообще ужасно
хочется показать в магазинах, что у них необъятно много денег. Зато
находится же на свете такое бесстыдство, как например в англичанках, которые
не только не смущаются, что какой-нибудь Адонис, Вильгельм Телль забросал
для них весь прилавок товарами и переворотил весь магазин, но даже начинают
- о ужас! - торговаться из-за каких-нибудь десяти франков. Но и Вильгельм