единственный выход из
затруднения, как единственная тогдашняя возможность. С тех самых пор буржуа
благоденствует, за благоденствие свое платит ужасно и всего боится, именно
потому, что всего достиг. Когда всего достигаешь, тяжело становится все
потерять. Из этого прямо выходит, друзья мои, что кто наиболее боится,
значит тот наиболее благоденствует. Не смейтесь, пожалуйста. Ведь что же
такое теперь буржуа?
Глава VII. Продолжение предыдущего
И почему между буржуа столько лакеев, да еще при такой благородной
наружности? Пожалуйста, не обвиняйте меня, не кричите, что я преувеличиваю,
клевещу, что во мне говорит ненависть. К чему? к кому? зачем ненависть?
Просто много лакеев, и это так. Лакейство въедается в натуру буржуа все
более и более и все более и более считается добродетелью. Так и должно быть
при теперешнем порядке вещей. Естественное следствие. А главное, главное -
натура помогает. Я уж не говорю, например, что в буржуа много прирожденного
шпионства. Мое мнение именно в том состоит, что необычайное развитие
шпионства во Франции, и не простого, а мастерского шпионства, шпионства по
призванию, дошедшего до искусства, имеющего свои научные приемы, происходит
у них от врожденного лакейства. Какой идеально благородный Гюстав, если
только он не имеет еще вещей, не предоставит сейчас же за десять тысяч
франков письма своей возлюбленной и не выдаст свою любовницу ее мужу? Может,
я и преувеличиваю это, но, может быть, я говорю, основываясь на каких-нибудь
фактах. Француз любит ужасно забежать вперед, как-нибудь на глаза к власти и
слакейничать перед ней чтонибудь даже совершенно бескорыстно, даже и не
ожидая сейчашней награды, в долг, на книжку. Вспомните всех этих искателей
мест, например, при частой перемене правительств, бывших во Франции.
Вспомните, какие штучки и коленца они выделывали и в чем сами признавались.
Вспомните один из ямбов Барбие по этому поводу. Взял я раз в кафе одну
газету от 3 июля. Смотрю: письма из Виши. В Виши гостил тогда император, ну
и двор, разумеется; были кавалькады, гулянья. Корреспондент все это
описывает. Он начинает:
"У нас много превосходных наездников. Разумеется, вы тотчас же угадали
самого блестящего из всех. Его величество прогуливается каждый день в
сопровождении своей свиты и т. д.".
Оно понятно, пусть увлекается блестящими качествами своего императора.
Можно благоговеть перед его умом, расчетливостью, совершенствами и т. д.
Такому увлекающемуся господину и нельзя сказать в глаза, что он
притворяется. "Мое убеждение - и кончено", - ответит он вам, ни дать ни
взять как ответят вам некоторые из наших современных журналистов. Понимаете:
он гарантирован; ему есть, что вам отвечать, чтоб зажать вам рот. Свобода
совести и убеждений есть первая и главная свобода в мире. Но тут, в этом
случае, что может он вам ответить? Тут ведь уж он не смотрит на законы
действительности, попирает всякое правдоподобие и делает это намеренно. А
для чего бы, кажется, это делать намеренно? Ведь ему никто не поверит. Сам
наездник, наверно, этого не прочтет, а если и прочтет, то неужели французик,
писавший " соrrespondence", газета, ее поместившая у себя, и редакция
газеты, неужели ж все они до того глупы, чтоб не разобрать, что владыке
вовсе не нужна слава первого наездника во Франции, что он под старо
затруднения, как единственная тогдашняя возможность. С тех самых пор буржуа
благоденствует, за благоденствие свое платит ужасно и всего боится, именно
потому, что всего достиг. Когда всего достигаешь, тяжело становится все
потерять. Из этого прямо выходит, друзья мои, что кто наиболее боится,
значит тот наиболее благоденствует. Не смейтесь, пожалуйста. Ведь что же
такое теперь буржуа?
Глава VII. Продолжение предыдущего
И почему между буржуа столько лакеев, да еще при такой благородной
наружности? Пожалуйста, не обвиняйте меня, не кричите, что я преувеличиваю,
клевещу, что во мне говорит ненависть. К чему? к кому? зачем ненависть?
Просто много лакеев, и это так. Лакейство въедается в натуру буржуа все
более и более и все более и более считается добродетелью. Так и должно быть
при теперешнем порядке вещей. Естественное следствие. А главное, главное -
натура помогает. Я уж не говорю, например, что в буржуа много прирожденного
шпионства. Мое мнение именно в том состоит, что необычайное развитие
шпионства во Франции, и не простого, а мастерского шпионства, шпионства по
призванию, дошедшего до искусства, имеющего свои научные приемы, происходит
у них от врожденного лакейства. Какой идеально благородный Гюстав, если
только он не имеет еще вещей, не предоставит сейчас же за десять тысяч
франков письма своей возлюбленной и не выдаст свою любовницу ее мужу? Может,
я и преувеличиваю это, но, может быть, я говорю, основываясь на каких-нибудь
фактах. Француз любит ужасно забежать вперед, как-нибудь на глаза к власти и
слакейничать перед ней чтонибудь даже совершенно бескорыстно, даже и не
ожидая сейчашней награды, в долг, на книжку. Вспомните всех этих искателей
мест, например, при частой перемене правительств, бывших во Франции.
Вспомните, какие штучки и коленца они выделывали и в чем сами признавались.
Вспомните один из ямбов Барбие по этому поводу. Взял я раз в кафе одну
газету от 3 июля. Смотрю: письма из Виши. В Виши гостил тогда император, ну
и двор, разумеется; были кавалькады, гулянья. Корреспондент все это
описывает. Он начинает:
"У нас много превосходных наездников. Разумеется, вы тотчас же угадали
самого блестящего из всех. Его величество прогуливается каждый день в
сопровождении своей свиты и т. д.".
Оно понятно, пусть увлекается блестящими качествами своего императора.
Можно благоговеть перед его умом, расчетливостью, совершенствами и т. д.
Такому увлекающемуся господину и нельзя сказать в глаза, что он
притворяется. "Мое убеждение - и кончено", - ответит он вам, ни дать ни
взять как ответят вам некоторые из наших современных журналистов. Понимаете:
он гарантирован; ему есть, что вам отвечать, чтоб зажать вам рот. Свобода
совести и убеждений есть первая и главная свобода в мире. Но тут, в этом
случае, что может он вам ответить? Тут ведь уж он не смотрит на законы
действительности, попирает всякое правдоподобие и делает это намеренно. А
для чего бы, кажется, это делать намеренно? Ведь ему никто не поверит. Сам
наездник, наверно, этого не прочтет, а если и прочтет, то неужели французик,
писавший " соrrespondence", газета, ее поместившая у себя, и редакция
газеты, неужели ж все они до того глупы, чтоб не разобрать, что владыке
вовсе не нужна слава первого наездника во Франции, что он под старо