что эпузы все до единой верны до последней
крайности, что фойе благоденствует, роt-au-feu варится на добродетельнейшем
огне, а головная прическа в самом лучшем виде, в каком только можно себе
представить? Насчет прически уж это так непременно решено, так уж условлено,
безо всяких разговоров, так, само собою условилось, и хотя поминутно
проезжают по бульварам фиакры с опущенными сторами, хотя везде есть приюты
для всех интересных надобностей, хотя туалеты эпуз даже и весьма часто
дороже, чем можно было бы предположить, судя по карману супруга, но так
решено, так подписано, и чего же вам более? А почему так решено и подписано?
Как же-с: если не так, так ведь, пожалуй, подумают, что идеал не достигнут,
что в Париже еще не совершенный рай земной, что можно, пожалуй, чегонибудь
еще пожелать, что, стало быть, буржуа и сам не совершенно доволен тем
порядком, за который стоит и который всем навязывает; что в обществе есть
прорехи, которые надо чинить. Вот почему буржуа и замазывает дырочки на
сапогах чернилами, только бы, боже сохрани, чего не заметили! А эпузы кушают
конфетки, гантируются, так что русские барыни в отдаленном Петербурге им
завидуют до истерики, показывают свои ножки и преграциозно приподымают свои
платья на бульварах. Чего же более для совершенного счастья? Вот почему
заглавия романов, как например "Жена, муж и любовник", уже невозможны при
теперешних обстоятельствах, потому что любовников нет и не может быть. И
будь их в Париже так же много, как песку морского (а их там, может, и
больше), все-таки их там нет и не может быть, потому что так решено и
подписано, потому что все блестит добродетелями. Так надо, чтоб все блестело
добродетелями. Если посмотреть на большой двор в Палерояле вечером, до
одиннадцати часов ночи, то придется непременно пролить слезу умиления.
Бесчисленные мужья прогуливаются с своими бесчисленными эпузами под руку,
кругом резвятся их милые и благонравные детки, фонтанчик шумит и
однообразным плеском струй напоминает вам о чем-то покойном, тихом,
всегдашнем, постоянном, гейдельбергском. И ведь не один фонтанчик в Париже
шумит таким образом: фонтанчиков много, и везде то же самое, так что сердце
радуется.
Потребность добродетели в Париже неугасима. Теперь француз серьезен,
солиден и даже часто умиляется сердцем, так что и не понимаю, почему даже до
сих пор он так ужасно чего-то трусит, трусит, несмотря даже на всю gloire
militaire, процветающую во Франции, и за которую Jасques Воnhоmmе так дорого
платит. Парижанин ужасно любит торговать, но, кажется, и торгуя и облупливая
вас, как липку, в своем магазине, он облупливает не просто для барышей, как
бывало прежде, а из добродетели, из какой-то священнейшей необходимости.
Накопить фортуну и иметь как можно больше вещей - это обратилось в самый
главный кодекс нравственности, в катехизм парижанина. Это и прежде было, но
теперь, теперь это имеет какой-то, так сказать, священнейший вид. Прежде
хоть что-нибудь признавалось, кроме денег, так что человек и без денег, но с
другими качествами мог рассчитывать хоть на какое-нибудь уважение; ну, а
теперь ни-ни. Теперь надо накопить денежки и завести как можно больше вещей,
тогда и можно рассчитывать хоть на какое-нибудь уважение. И не только на
уважение других, но даже на самоуважение нельзя иначе рассчитывать.
Парижанин
крайности, что фойе благоденствует, роt-au-feu варится на добродетельнейшем
огне, а головная прическа в самом лучшем виде, в каком только можно себе
представить? Насчет прически уж это так непременно решено, так уж условлено,
безо всяких разговоров, так, само собою условилось, и хотя поминутно
проезжают по бульварам фиакры с опущенными сторами, хотя везде есть приюты
для всех интересных надобностей, хотя туалеты эпуз даже и весьма часто
дороже, чем можно было бы предположить, судя по карману супруга, но так
решено, так подписано, и чего же вам более? А почему так решено и подписано?
Как же-с: если не так, так ведь, пожалуй, подумают, что идеал не достигнут,
что в Париже еще не совершенный рай земной, что можно, пожалуй, чегонибудь
еще пожелать, что, стало быть, буржуа и сам не совершенно доволен тем
порядком, за который стоит и который всем навязывает; что в обществе есть
прорехи, которые надо чинить. Вот почему буржуа и замазывает дырочки на
сапогах чернилами, только бы, боже сохрани, чего не заметили! А эпузы кушают
конфетки, гантируются, так что русские барыни в отдаленном Петербурге им
завидуют до истерики, показывают свои ножки и преграциозно приподымают свои
платья на бульварах. Чего же более для совершенного счастья? Вот почему
заглавия романов, как например "Жена, муж и любовник", уже невозможны при
теперешних обстоятельствах, потому что любовников нет и не может быть. И
будь их в Париже так же много, как песку морского (а их там, может, и
больше), все-таки их там нет и не может быть, потому что так решено и
подписано, потому что все блестит добродетелями. Так надо, чтоб все блестело
добродетелями. Если посмотреть на большой двор в Палерояле вечером, до
одиннадцати часов ночи, то придется непременно пролить слезу умиления.
Бесчисленные мужья прогуливаются с своими бесчисленными эпузами под руку,
кругом резвятся их милые и благонравные детки, фонтанчик шумит и
однообразным плеском струй напоминает вам о чем-то покойном, тихом,
всегдашнем, постоянном, гейдельбергском. И ведь не один фонтанчик в Париже
шумит таким образом: фонтанчиков много, и везде то же самое, так что сердце
радуется.
Потребность добродетели в Париже неугасима. Теперь француз серьезен,
солиден и даже часто умиляется сердцем, так что и не понимаю, почему даже до
сих пор он так ужасно чего-то трусит, трусит, несмотря даже на всю gloire
militaire, процветающую во Франции, и за которую Jасques Воnhоmmе так дорого
платит. Парижанин ужасно любит торговать, но, кажется, и торгуя и облупливая
вас, как липку, в своем магазине, он облупливает не просто для барышей, как
бывало прежде, а из добродетели, из какой-то священнейшей необходимости.
Накопить фортуну и иметь как можно больше вещей - это обратилось в самый
главный кодекс нравственности, в катехизм парижанина. Это и прежде было, но
теперь, теперь это имеет какой-то, так сказать, священнейший вид. Прежде
хоть что-нибудь признавалось, кроме денег, так что человек и без денег, но с
другими качествами мог рассчитывать хоть на какое-нибудь уважение; ну, а
теперь ни-ни. Теперь надо накопить денежки и завести как можно больше вещей,
тогда и можно рассчитывать хоть на какое-нибудь уважение. И не только на
уважение других, но даже на самоуважение нельзя иначе рассчитывать.
Парижанин