, - И глубоко впечатленье В
сердце врезалось ему. С той поры, сгорев душою, Он на женщин не смотрел, Он
до гроба ни с одною Молвить слова не хотел. Он себе на шею четки Вместо
шарфа навязал, И с лица стальной решетки Ни пред кем не подымал, Полон
чистою любовью, Верен сладостной мечте, А. М. D. своею кровью Начертал он на
щите. И в пустынях Палестины, Между тем как по скалам Мчались в битву
паладины, Именуя громко дам, Lumen coeli, sancta Rosa! Восклицал он дик и
рьян, И как гром его угроза Поражала мусульман... Возвратясь в свой замок
дальный, Жил он, строго заключен, Все безмолвный, все печальный, Как безумец
умер он.
Припоминая потом всю эту минуту, князь долго в чрезвычайном смущении
мучился одним неразрешимым для него вопросом: как можно было соединить такое
истинное, прекрасное чувство с такою явною и злобною насмешкой? Что была
насмешка, в том он не сомневался; он ясно это понял и имел на то причины: во
время чтения Аглая позволила себе переменить буквы А. Н. Д. в буквы Н. Ф. Б.
Что тут была не ошибка и не ослышка с его стороны, - в том он сомневаться не
мог (впоследствии это было доказано). Во всяком случае выходка Аглаи, -
конечно, шутка, хоть слишком резкая и легкомысленная, - была преднамеренная.
О "рыцаре бедном" все говорили (и "смеялись") еще месяц назад. А между тем,
как ни припоминал потом князь, выходило, что Аглая произнесла эти буквы не
только без всякого вида шутки, или какой-нибудь усмешки, или даже
какого-нибудь напирания на эти буквы чтобы рельефнее выдать их затаенный
смысл, но, напротив, с такою неизменною серьезностью, с такою невинною и
наивною простотой, что можно было подумать, что эти самые буквы и были в
балладе, и что так было в книге напечатано. Что-то тяжелое и неприятное как
бы уязвило князя. Лизавета Прокофьевна, конечно, не поняла и не заметила ни
подмены букв, ни намека. Генерал Иван Федорович понял только, что
декламировали стихи. Из остальных слушателей очень многие поняли и удивились
и смелости выходки, и намерению, но смолчали и старались не показывать виду.
Но Евгений Павлович (князь даже об заклад готов был побиться) не только
понял, но даже старался и вид показать, что понял: он слишком насмешливо
улыбнулся.
- Экая прелесть какая! - воскликнула генеральша в истинном упоении,
только что кончилось чтение: - чьи стихи?
- Пушкина, maman, не стыдите нас, это совестно! - воскликнула Аделаида.
- Да с вами и не такой еще дурой сделаешься! - горько отозвалась
Лизавета Прокофьевна: - Срам! Сейчас, как придем, подайте мне эти стихи
Пушкина!
- Да у нас, кажется, совсем нет Пушкина.
- С незапамятных времен, - прибавила Александра, - два какие-то
растрепанные тома валяются.
- Тотчас же послать купить в город, Федора иль Алексея, с первым
поездом, - лучше Алексея. Аглая, поди сюда! Поцелуй меня, ты прекрасно
прочла, но - если ты искренно прочла, - прибавила она почти шепотом, - то я
о тебе жалею; если ты в насмешку ему прочла, то я твои чувства не одобряю,
так что во всяком случае лучше бы было и совсем не читать.. Понимаешь?
Ступай, сударыня, я еще с тобой поговорю, а мы тут засиделись.
Между тем князь здоровался с генералом Иваном Федорович чем, а генерал
представлял ему Евгения Павловича Радомского.
- На дороге захватил, он только что с поездом; узнал, что я сюда, и все
наши ту
сердце врезалось ему. С той поры, сгорев душою, Он на женщин не смотрел, Он
до гроба ни с одною Молвить слова не хотел. Он себе на шею четки Вместо
шарфа навязал, И с лица стальной решетки Ни пред кем не подымал, Полон
чистою любовью, Верен сладостной мечте, А. М. D. своею кровью Начертал он на
щите. И в пустынях Палестины, Между тем как по скалам Мчались в битву
паладины, Именуя громко дам, Lumen coeli, sancta Rosa! Восклицал он дик и
рьян, И как гром его угроза Поражала мусульман... Возвратясь в свой замок
дальный, Жил он, строго заключен, Все безмолвный, все печальный, Как безумец
умер он.
Припоминая потом всю эту минуту, князь долго в чрезвычайном смущении
мучился одним неразрешимым для него вопросом: как можно было соединить такое
истинное, прекрасное чувство с такою явною и злобною насмешкой? Что была
насмешка, в том он не сомневался; он ясно это понял и имел на то причины: во
время чтения Аглая позволила себе переменить буквы А. Н. Д. в буквы Н. Ф. Б.
Что тут была не ошибка и не ослышка с его стороны, - в том он сомневаться не
мог (впоследствии это было доказано). Во всяком случае выходка Аглаи, -
конечно, шутка, хоть слишком резкая и легкомысленная, - была преднамеренная.
О "рыцаре бедном" все говорили (и "смеялись") еще месяц назад. А между тем,
как ни припоминал потом князь, выходило, что Аглая произнесла эти буквы не
только без всякого вида шутки, или какой-нибудь усмешки, или даже
какого-нибудь напирания на эти буквы чтобы рельефнее выдать их затаенный
смысл, но, напротив, с такою неизменною серьезностью, с такою невинною и
наивною простотой, что можно было подумать, что эти самые буквы и были в
балладе, и что так было в книге напечатано. Что-то тяжелое и неприятное как
бы уязвило князя. Лизавета Прокофьевна, конечно, не поняла и не заметила ни
подмены букв, ни намека. Генерал Иван Федорович понял только, что
декламировали стихи. Из остальных слушателей очень многие поняли и удивились
и смелости выходки, и намерению, но смолчали и старались не показывать виду.
Но Евгений Павлович (князь даже об заклад готов был побиться) не только
понял, но даже старался и вид показать, что понял: он слишком насмешливо
улыбнулся.
- Экая прелесть какая! - воскликнула генеральша в истинном упоении,
только что кончилось чтение: - чьи стихи?
- Пушкина, maman, не стыдите нас, это совестно! - воскликнула Аделаида.
- Да с вами и не такой еще дурой сделаешься! - горько отозвалась
Лизавета Прокофьевна: - Срам! Сейчас, как придем, подайте мне эти стихи
Пушкина!
- Да у нас, кажется, совсем нет Пушкина.
- С незапамятных времен, - прибавила Александра, - два какие-то
растрепанные тома валяются.
- Тотчас же послать купить в город, Федора иль Алексея, с первым
поездом, - лучше Алексея. Аглая, поди сюда! Поцелуй меня, ты прекрасно
прочла, но - если ты искренно прочла, - прибавила она почти шепотом, - то я
о тебе жалею; если ты в насмешку ему прочла, то я твои чувства не одобряю,
так что во всяком случае лучше бы было и совсем не читать.. Понимаешь?
Ступай, сударыня, я еще с тобой поговорю, а мы тут засиделись.
Между тем князь здоровался с генералом Иваном Федорович чем, а генерал
представлял ему Евгения Павловича Радомского.
- На дороге захватил, он только что с поездом; узнал, что я сюда, и все
наши ту