ло что-то сказать, но ничего не мог
выговорить от продолжавшегося смущения. Одна только Аглая, так много
позволившая себе в своей "лекции", не сконфузилась ни мало, даже как будто
рада была. Она тотчас же встала, все попрежнему серьезно и важно, с таким
видом, как будто заранее к тому готовилась и только ждала приглашения, вышла
на средину террасы и стала напротив князя, продолжавшего сидеть в своих
креслах. Все с некоторым удивлением смотрели на нее, и почти все - князь Щ.,
сестры, мать - с неприятным чувством смотрели на эту новую приготовлявшуюся
шалость, во всяком случае несколько далеко зашедшую. Но видно было, что
Аглае нравилась именно вся эта аффектация, с которою она начинала церемонию
чтения стихов. Лизавета Прокофьевна чуть было не прогнала ее на место, но в
ту самую минуту, как только было Аглая начала декламировать известную
балладу, два новые гостя, громко говоря, вступили с улицы на террасу. Это
были генерал Иван Федорович Епанчин и вслед за ним один молодой человек.
Произошло маленькое волнение.
VII.
Молодой человек, сопровождавший генерала, был лет двадцати восьми,
высокий, стройный, с прекрасным и умным лицом, с блестящим, полным остроумия
и насмешки взглядом больших черных глаз. Аглая даже и не оглянулась на него
и продолжала чтение стихов, с аффектацией продолжая смотреть на одного
только князя и обращаясь только к нему одному. Князю стало явно, что все это
она делает с каким-то особенным расчетом. Но, по крайней мере, новые гости
несколько поправили его неловкое положение. Завидев их, он привстал, любезно
кивнул издали головой генералу, подал знак, чтобы не прерывали чтения, а сам
успел отретироваться за кресла, где, облокотясь левою рукой на спинку,
продолжал слушать балладу уже, так сказать, в более удобном и не в таком
"смешном" положении, как сидя в креслах. С своей стороны Лизавета
Прокофьевна повелительным жестом махнула два раза входившим, чтоб они
остановились. Князь, между прочим, слишком интересовался новым своим гостем,
сопровождавшим генерала; он ясно угадал в нем Евгения Павловича Радомского,
о котором уже много слышал и не раз думал. Его сбивало одно только штатское
платье его; он слышал, что Евгений Павлович военный. Насмешливая улыбка
бродила на губах нового гостя во все время чтения стихов, как будто и он уже
слышал кое-что про "рыцаря бедного".
"Может быть, сам и выдумал", подумал князь про себя.
Но совсем другое было с Аглаей. Всю первоначальную аффектацию и
напыщенность, с которою она выступила читать, она прикрыла такою
серьезностью и таким проникновением в дух и смысл поэтического произведения,
с таким смыслом произносила каждое слово стихов, с такою высшею простотой
проговаривала их, что в конце чтения не только увлекла всеобщее внимание, но
передачей высокого духа баллады как бы и оправдала отчасти ту усиленную
аффектированную важность, с которою она так торжественно вышла на средину
террасы. В этой важности можно было видеть теперь только безграничность и,
пожалуй, даже наивность ее уважения к тому, что она взяла на себя передать.
Глаза ее блистали, и легкая, едва заметная судорога вдохновения и восторга
раза два прошла по ее прекрасному лицу. Она прочла: Жил на свете рыцарь
бедный Молчаливый и простой, С виду сумрачный и бледный, Духом смелый и
прямой. Он имел одно виденье, Непостижное уму
выговорить от продолжавшегося смущения. Одна только Аглая, так много
позволившая себе в своей "лекции", не сконфузилась ни мало, даже как будто
рада была. Она тотчас же встала, все попрежнему серьезно и важно, с таким
видом, как будто заранее к тому готовилась и только ждала приглашения, вышла
на средину террасы и стала напротив князя, продолжавшего сидеть в своих
креслах. Все с некоторым удивлением смотрели на нее, и почти все - князь Щ.,
сестры, мать - с неприятным чувством смотрели на эту новую приготовлявшуюся
шалость, во всяком случае несколько далеко зашедшую. Но видно было, что
Аглае нравилась именно вся эта аффектация, с которою она начинала церемонию
чтения стихов. Лизавета Прокофьевна чуть было не прогнала ее на место, но в
ту самую минуту, как только было Аглая начала декламировать известную
балладу, два новые гостя, громко говоря, вступили с улицы на террасу. Это
были генерал Иван Федорович Епанчин и вслед за ним один молодой человек.
Произошло маленькое волнение.
VII.
Молодой человек, сопровождавший генерала, был лет двадцати восьми,
высокий, стройный, с прекрасным и умным лицом, с блестящим, полным остроумия
и насмешки взглядом больших черных глаз. Аглая даже и не оглянулась на него
и продолжала чтение стихов, с аффектацией продолжая смотреть на одного
только князя и обращаясь только к нему одному. Князю стало явно, что все это
она делает с каким-то особенным расчетом. Но, по крайней мере, новые гости
несколько поправили его неловкое положение. Завидев их, он привстал, любезно
кивнул издали головой генералу, подал знак, чтобы не прерывали чтения, а сам
успел отретироваться за кресла, где, облокотясь левою рукой на спинку,
продолжал слушать балладу уже, так сказать, в более удобном и не в таком
"смешном" положении, как сидя в креслах. С своей стороны Лизавета
Прокофьевна повелительным жестом махнула два раза входившим, чтоб они
остановились. Князь, между прочим, слишком интересовался новым своим гостем,
сопровождавшим генерала; он ясно угадал в нем Евгения Павловича Радомского,
о котором уже много слышал и не раз думал. Его сбивало одно только штатское
платье его; он слышал, что Евгений Павлович военный. Насмешливая улыбка
бродила на губах нового гостя во все время чтения стихов, как будто и он уже
слышал кое-что про "рыцаря бедного".
"Может быть, сам и выдумал", подумал князь про себя.
Но совсем другое было с Аглаей. Всю первоначальную аффектацию и
напыщенность, с которою она выступила читать, она прикрыла такою
серьезностью и таким проникновением в дух и смысл поэтического произведения,
с таким смыслом произносила каждое слово стихов, с такою высшею простотой
проговаривала их, что в конце чтения не только увлекла всеобщее внимание, но
передачей высокого духа баллады как бы и оправдала отчасти ту усиленную
аффектированную важность, с которою она так торжественно вышла на средину
террасы. В этой важности можно было видеть теперь только безграничность и,
пожалуй, даже наивность ее уважения к тому, что она взяла на себя передать.
Глаза ее блистали, и легкая, едва заметная судорога вдохновения и восторга
раза два прошла по ее прекрасному лицу. Она прочла: Жил на свете рыцарь
бедный Молчаливый и простой, С виду сумрачный и бледный, Духом смелый и
прямой. Он имел одно виденье, Непостижное уму