выходил из вагона Николаевской
железной дороги; те самые (совершенно те самые!), взгляд которых он поймал
потом давеча, у себя за плечами, садясь на стул у Рогожина. Рогожин давеча
отрекся: он спросил с искривленною, леденящею улыбкой: "чьи же были
глаза-то?" И князю ужасно захотелось, еще недавно, в воксале Царскосельской
дороги, - когда он садился в вагон, чтоб ехать к Аглае, и вдруг опять увидел
эти глаза, уже в третий раз в этот день, - подойти к Рогожину и сказать ему
"чьи это были глаза!" Но он выбежал из воксала и очнулся только пред лавкой
ножевщика в ту минуту, как стоял и оценивал в шестьдесят копеек один
предмет, с оленьим черенком. Странный и ужасный демон привязался к нему
окончательно и уже не хотел оставлять его более. Этот демон шепнул ему в
Летнем Саду, когда он сидел, забывшись, под липой, что если Рогожину так
надо было следить за ним с самого утра и ловить его на каждом шагу, то,
узнав, что он не поедет в Павловск (что уже, конечно, было роковым для
Рогожина сведением). Рогожин непременно пойдет туда, к тому дому, на
Петербургской, и будет непременно сторожить там его, князя, давшего ему еще
утром честное слово, что "не увидит ее", и что "не затем он в Петербург
приехал". И вот князь судорожно устремляется к тому дому, и что же в том,
что действительно он там встречает Рогожина? Он увидел только несчастного
человека, душевное настроение которого мрачно, но очень понятно. Этот
несчастный человек даже и не скрывался теперь. Да, Рогожин давеча почему-то
заперся и солгал, но в воксале он стоял почти не скрываясь. Скорей даже он,
князь, скрывался, а не Рогожин. А теперь, у дома, он стоял по другой стороне
улицы, шагах в пятидесяти наискось, на противоположном тротуаре, скрестив
руки, и ждал. Тут уже он был совсем на виду и, кажется, нарочно хотел быть
на виду. Он стоял как обличитель и как судья, а не как... А не как кто?
А почему же он, князь, не подошел теперь к нему сам и повернул от него,
как бы ничего не заметив, хотя глаза их и встретились. (Да, глаза их
встретились! и они посмотрели -друг на друга.) Ведь он же сам хотел давеча
взять его за руку и пойти туда вместе с ним? Ведь он сам же хотел завтра
идти к нему и сказать, что он был у нее? Ведь отрекся же он сам от своего
демона, еще идя туда, на половине дороги, когда радость вдруг наполнила его
душу? Или в самом деле было что-то такое в Рогожине, то-есть в целом
сегодняшнем образе этого человека, во всей совокупности его слов, движений,
поступков, взглядов, что могло оправдывать ужасные предчувствия князя и
возмужающие нашептывания его демона? Нечто такое, что видится само собой, но
что трудно анализировать и рассказать, невозможно оправдать достаточными
причинами, но что однако же производит, несмотря на всю эту трудность и
невозможность, совершенно цельное и неотразимое впечатление, невольно
переходящее в полнейшее убеждение?..
Убеждение в чем? (О, как мучила князя чудовищность, "унизительность"
этого убеждения, "этого низкого предчувствия", и как обвинял он себя
самого!) Скажи же, если смеешь, в чем? - говорил он беспрерывно себе, с
упреком и с вызовом, - формулируй, осмелься выразить всю свою мысль, ясно,
точно, без колебания! О, я бесчестен! - повторял он с негодованием и с
краской в лице, - какими же глазами буду я смотреть теперь всю жизнь на
железной дороги; те самые (совершенно те самые!), взгляд которых он поймал
потом давеча, у себя за плечами, садясь на стул у Рогожина. Рогожин давеча
отрекся: он спросил с искривленною, леденящею улыбкой: "чьи же были
глаза-то?" И князю ужасно захотелось, еще недавно, в воксале Царскосельской
дороги, - когда он садился в вагон, чтоб ехать к Аглае, и вдруг опять увидел
эти глаза, уже в третий раз в этот день, - подойти к Рогожину и сказать ему
"чьи это были глаза!" Но он выбежал из воксала и очнулся только пред лавкой
ножевщика в ту минуту, как стоял и оценивал в шестьдесят копеек один
предмет, с оленьим черенком. Странный и ужасный демон привязался к нему
окончательно и уже не хотел оставлять его более. Этот демон шепнул ему в
Летнем Саду, когда он сидел, забывшись, под липой, что если Рогожину так
надо было следить за ним с самого утра и ловить его на каждом шагу, то,
узнав, что он не поедет в Павловск (что уже, конечно, было роковым для
Рогожина сведением). Рогожин непременно пойдет туда, к тому дому, на
Петербургской, и будет непременно сторожить там его, князя, давшего ему еще
утром честное слово, что "не увидит ее", и что "не затем он в Петербург
приехал". И вот князь судорожно устремляется к тому дому, и что же в том,
что действительно он там встречает Рогожина? Он увидел только несчастного
человека, душевное настроение которого мрачно, но очень понятно. Этот
несчастный человек даже и не скрывался теперь. Да, Рогожин давеча почему-то
заперся и солгал, но в воксале он стоял почти не скрываясь. Скорей даже он,
князь, скрывался, а не Рогожин. А теперь, у дома, он стоял по другой стороне
улицы, шагах в пятидесяти наискось, на противоположном тротуаре, скрестив
руки, и ждал. Тут уже он был совсем на виду и, кажется, нарочно хотел быть
на виду. Он стоял как обличитель и как судья, а не как... А не как кто?
А почему же он, князь, не подошел теперь к нему сам и повернул от него,
как бы ничего не заметив, хотя глаза их и встретились. (Да, глаза их
встретились! и они посмотрели -друг на друга.) Ведь он же сам хотел давеча
взять его за руку и пойти туда вместе с ним? Ведь он сам же хотел завтра
идти к нему и сказать, что он был у нее? Ведь отрекся же он сам от своего
демона, еще идя туда, на половине дороги, когда радость вдруг наполнила его
душу? Или в самом деле было что-то такое в Рогожине, то-есть в целом
сегодняшнем образе этого человека, во всей совокупности его слов, движений,
поступков, взглядов, что могло оправдывать ужасные предчувствия князя и
возмужающие нашептывания его демона? Нечто такое, что видится само собой, но
что трудно анализировать и рассказать, невозможно оправдать достаточными
причинами, но что однако же производит, несмотря на всю эту трудность и
невозможность, совершенно цельное и неотразимое впечатление, невольно
переходящее в полнейшее убеждение?..
Убеждение в чем? (О, как мучила князя чудовищность, "унизительность"
этого убеждения, "этого низкого предчувствия", и как обвинял он себя
самого!) Скажи же, если смеешь, в чем? - говорил он беспрерывно себе, с
упреком и с вызовом, - формулируй, осмелься выразить всю свою мысль, ясно,
точно, без колебания! О, я бесчестен! - повторял он с негодованием и с
краской в лице, - какими же глазами буду я смотреть теперь всю жизнь на