нный инструмент... у него... но...
разве решено, что Рогожин убьет?! - вздрогнул вдруг князь. "Не преступление
ли, не низость ли с моей стороны так цинически-откровенно сделать такое
предположение!" вскричал он, и краска стыда залила разом лицо его. Он был
изумлен, он стоял, как вкопаный на дороге. Он разом вспомнил и давешний
Павловский воксал, и давешний Николаевский воксал, и вопрос Рогожину прямо в
лицо о глазах, и крест Рогожина, который теперь на нем, и благословение его
матери, к которой он же его сам привел, и последнее судорожное объятие,
последнее отречение Рогожина, давеча, на лестнице, - и после этого всего
поймать себя на беспрерывном искании чего-то кругом себя, и эта лавка, и
этот предмет... что за низость! И после всего этого он идет теперь "с
особенною целью", с особою "внезапною идеей"! Отчаяние и страдание захватили
всю его душу. Князь немедленно хотел поворотить назад к себе, в гостиницу;
даже повернулся и пошел; но чрез минуту остановился, обдумал и воротился
опять по прежней дороге.
Да, он уже и был на Петербургской, он был близко от дома; ведь не с
прежнею же целью теперь он идет туда, ведь не с "особенною же идеей"! И как
оно могло быть! Да, болезнь его возвращается, это несомненно; может быть,
припадок с ним будет непременно сегодня. Чрез припадок и весь этот мрак,
чрез припадок и "идея"! Теперь мрак рассеян, демон прогнан, сомнений не
существует, в его сердце радость! И - он так давно не видал ее, ему надо ее
увидеть, и... да, он желал бы теперь встретить Рогожина, он бы взял его за
руку, и они бы пошли вместе... Сердце его чисто; разве он соперник Рогожину?
Завтра он сам пойдет и скажет Рогожину, что он ее видел; ведь летел же он
сюда, как сказал давеча Рогожин, чтобы только ее увидать! Может быть, он и
застанет ее, ведь не наверно же она в Павловске!
Да, надо, чтобы теперь все это было ясно поставлено, чтобы все ясно
читали друг в друге, чтобы не было этих мрачных и страстных отречений, как
давеча отрекался Рогожин, и пусть все это совершится свободно и... светло.
Разве неспособен к свету Рогожин? Он говорит, что любит ее не так, что в нем
нет состраданья, нет "никакой такой жалости". Правда, он прибавил потом, что
"твоя жалость, может быть, еще пуще моей любви", - но он на себя клевещет.
Гм, Рогожин за книгой, - разве уж это не "жалость", не начало "жалости"?
Разве уж одно присутствие этой книги не доказывает, что он вполне сознает
свои отношения к ней? А рассказ его давеча? Нет, это поглубже одной только
страстности. И разве одну только страстность внушает ее лицо? Да и может ли
даже это лицо внушать теперь страсть? Оно внушает страдание, оно захватывает
всю душу, оно... и жгучее, мучительное воспоминание прошло вдруг по сердцу
князя.
Да, мучительное. Он вспомнил, как еще недавно он мучился, когда в
первый раз он стал замечать в ней признаки безумия. Тогда он испытал почти
отчаяние. И как он мог оставить ее, когда она бежала тогда от него к
Рогожину? Ему самому следовало бы бежать за ней, а не ждать известий. Но...
неужели Рогожин до сих пор не заметил в ней безумия? Гм... Рогожин видит во
всем другие причины, страстные причины! И какая безумная ревность! Что он
хотел сказать давешним предположением своим? (Князь вдруг покраснел, и
что-то как будто дрогнуло в его сердце.)
К чему, впрочем, и вспоминать про это? Тут безумство с о
разве решено, что Рогожин убьет?! - вздрогнул вдруг князь. "Не преступление
ли, не низость ли с моей стороны так цинически-откровенно сделать такое
предположение!" вскричал он, и краска стыда залила разом лицо его. Он был
изумлен, он стоял, как вкопаный на дороге. Он разом вспомнил и давешний
Павловский воксал, и давешний Николаевский воксал, и вопрос Рогожину прямо в
лицо о глазах, и крест Рогожина, который теперь на нем, и благословение его
матери, к которой он же его сам привел, и последнее судорожное объятие,
последнее отречение Рогожина, давеча, на лестнице, - и после этого всего
поймать себя на беспрерывном искании чего-то кругом себя, и эта лавка, и
этот предмет... что за низость! И после всего этого он идет теперь "с
особенною целью", с особою "внезапною идеей"! Отчаяние и страдание захватили
всю его душу. Князь немедленно хотел поворотить назад к себе, в гостиницу;
даже повернулся и пошел; но чрез минуту остановился, обдумал и воротился
опять по прежней дороге.
Да, он уже и был на Петербургской, он был близко от дома; ведь не с
прежнею же целью теперь он идет туда, ведь не с "особенною же идеей"! И как
оно могло быть! Да, болезнь его возвращается, это несомненно; может быть,
припадок с ним будет непременно сегодня. Чрез припадок и весь этот мрак,
чрез припадок и "идея"! Теперь мрак рассеян, демон прогнан, сомнений не
существует, в его сердце радость! И - он так давно не видал ее, ему надо ее
увидеть, и... да, он желал бы теперь встретить Рогожина, он бы взял его за
руку, и они бы пошли вместе... Сердце его чисто; разве он соперник Рогожину?
Завтра он сам пойдет и скажет Рогожину, что он ее видел; ведь летел же он
сюда, как сказал давеча Рогожин, чтобы только ее увидать! Может быть, он и
застанет ее, ведь не наверно же она в Павловске!
Да, надо, чтобы теперь все это было ясно поставлено, чтобы все ясно
читали друг в друге, чтобы не было этих мрачных и страстных отречений, как
давеча отрекался Рогожин, и пусть все это совершится свободно и... светло.
Разве неспособен к свету Рогожин? Он говорит, что любит ее не так, что в нем
нет состраданья, нет "никакой такой жалости". Правда, он прибавил потом, что
"твоя жалость, может быть, еще пуще моей любви", - но он на себя клевещет.
Гм, Рогожин за книгой, - разве уж это не "жалость", не начало "жалости"?
Разве уж одно присутствие этой книги не доказывает, что он вполне сознает
свои отношения к ней? А рассказ его давеча? Нет, это поглубже одной только
страстности. И разве одну только страстность внушает ее лицо? Да и может ли
даже это лицо внушать теперь страсть? Оно внушает страдание, оно захватывает
всю душу, оно... и жгучее, мучительное воспоминание прошло вдруг по сердцу
князя.
Да, мучительное. Он вспомнил, как еще недавно он мучился, когда в
первый раз он стал замечать в ней признаки безумия. Тогда он испытал почти
отчаяние. И как он мог оставить ее, когда она бежала тогда от него к
Рогожину? Ему самому следовало бы бежать за ней, а не ждать известий. Но...
неужели Рогожин до сих пор не заметил в ней безумия? Гм... Рогожин видит во
всем другие причины, страстные причины! И какая безумная ревность! Что он
хотел сказать давешним предположением своим? (Князь вдруг покраснел, и
что-то как будто дрогнуло в его сердце.)
К чему, впрочем, и вспоминать про это? Тут безумство с о