беих сторон. А
ему, князю, любить страстно эту женщину - почти немыслимо, почти было бы
жестокостью, бесчеловечностью. Да, да! Нет, Рогожин на себя клевещет; у него
огромное сердце, которое может и страдать и сострадать. Когда он узнает всю
истину, и когда убедится, какое жалкое существо эта поврежденная, полуумная,
- разве не простит он ей тогда все прежнее, все мучения свои? Разве не
станет ее слугой, братом, другом, провидением? Сострадание осмыслит и научит
самого Рогожина. Сострадание есть главнейший и, может быть, единственный
закон бытия всего человечества. О, как он непростительно и бесчестно виноват
пред Рогожиным! Нет, не "русская душа потемки", а у него самого на душе
потемки, если он мог вообразить такой ужас. За несколько горячих и сердечных
слов в Москве Рогожин уже называет его своим братом, а он... Но это болезнь
и бред! Это все разрешится!.. Как мрачно сказал давеча Рогожин, что у него
"пропадает вера"! Этот человек должен сильно страдать. Он говорит, что
"любит смотреть на эту картину"; не любит, а, значит, ощущает потребность.
Рогожин не одна только страстная душа; это все-таки боец: он хочет силой
воротить свою потерянную веру. Ему она до мучения теперь нужна... Да! во
что-нибудь верить! в кого-нибудь верить! А какая однако же странная эта
картина Гольбейна... А, вот эта улица! Вот, должно быть, и дом, так и есть,
э 16, "дом коллежской секретарши Филисовой. Здесь!" Князь позвонил и спросил
Настасью Филипповну.
Сама хозяйка дома ответила ему, что Настасья Филипповна еще с утра
уехала в Павловск к Дарье Алексеевне "и даже может произойти-с, что
останутся там и несколько дней". Филисова была маленькая, востроглазая и
востролицая женщина, лет сорока, и глядела лукаво и пристально. На вопрос ее
об имени, - вопрос, которому она как бы с намерением придала оттенок
таинственности, - князь сначала было не хотел ответить; но тотчас же
воротился и настойчиво попросил передать его имя Настасье Филипповне.
Филисова приняла эту настойчивость с усиленным вниманием и с необыкновенно
секретным видом, которым видимо желала заявить, что: "не беспокойтесь, я
поняла-с". Имя князя, очевидно, произвело на нее сильнейшее впечатление.
Князь рассеянно поглядел на нее, повернулся и пошел назад в свою гостиницу.
Но он вышел не с тем уже видом, с каким звонил к Филисовой. С ним произошла
опять, и как бы водно мгновение, необыкновенная перемена: он опять шел
бледный, слабый, страдающий, взволнованный; колена его дрожали, и смутная,
потерянная улыбка бродила на посинелых губах его: "внезапная идея" его вдруг
подтвердилась и оправдалась, и - он опять верил своему демону!
Но подтвердилась ли? Но оправдалась ли? Почему с ним опять эта дрожь,
этот пот холодный, этот мрак и холод душевный? Потому ли, что опять он
увидел сейчас эти глаза? Но ведь он и пошел же из Летнего Сада единственно с
тем, чтоб их увидать! В этом ведь и состояла его "внезапная идея". Он
настойчиво захотел увидать эти "давешние глаза", чтоб окончательно
убедиться, что он непременно встретит их там, у этого дома. Это было
судорожное желание его, и отчего же он так раздавлен и поражен теперь тем,
что их в самом деле сейчас увидел? Точно не ожидал! Да, это были те самые
глаза (и в том, что те самые нет уже никакого теперь сомнения!), которые
сверкнули на него утром, в толпе, когда он
ему, князю, любить страстно эту женщину - почти немыслимо, почти было бы
жестокостью, бесчеловечностью. Да, да! Нет, Рогожин на себя клевещет; у него
огромное сердце, которое может и страдать и сострадать. Когда он узнает всю
истину, и когда убедится, какое жалкое существо эта поврежденная, полуумная,
- разве не простит он ей тогда все прежнее, все мучения свои? Разве не
станет ее слугой, братом, другом, провидением? Сострадание осмыслит и научит
самого Рогожина. Сострадание есть главнейший и, может быть, единственный
закон бытия всего человечества. О, как он непростительно и бесчестно виноват
пред Рогожиным! Нет, не "русская душа потемки", а у него самого на душе
потемки, если он мог вообразить такой ужас. За несколько горячих и сердечных
слов в Москве Рогожин уже называет его своим братом, а он... Но это болезнь
и бред! Это все разрешится!.. Как мрачно сказал давеча Рогожин, что у него
"пропадает вера"! Этот человек должен сильно страдать. Он говорит, что
"любит смотреть на эту картину"; не любит, а, значит, ощущает потребность.
Рогожин не одна только страстная душа; это все-таки боец: он хочет силой
воротить свою потерянную веру. Ему она до мучения теперь нужна... Да! во
что-нибудь верить! в кого-нибудь верить! А какая однако же странная эта
картина Гольбейна... А, вот эта улица! Вот, должно быть, и дом, так и есть,
э 16, "дом коллежской секретарши Филисовой. Здесь!" Князь позвонил и спросил
Настасью Филипповну.
Сама хозяйка дома ответила ему, что Настасья Филипповна еще с утра
уехала в Павловск к Дарье Алексеевне "и даже может произойти-с, что
останутся там и несколько дней". Филисова была маленькая, востроглазая и
востролицая женщина, лет сорока, и глядела лукаво и пристально. На вопрос ее
об имени, - вопрос, которому она как бы с намерением придала оттенок
таинственности, - князь сначала было не хотел ответить; но тотчас же
воротился и настойчиво попросил передать его имя Настасье Филипповне.
Филисова приняла эту настойчивость с усиленным вниманием и с необыкновенно
секретным видом, которым видимо желала заявить, что: "не беспокойтесь, я
поняла-с". Имя князя, очевидно, произвело на нее сильнейшее впечатление.
Князь рассеянно поглядел на нее, повернулся и пошел назад в свою гостиницу.
Но он вышел не с тем уже видом, с каким звонил к Филисовой. С ним произошла
опять, и как бы водно мгновение, необыкновенная перемена: он опять шел
бледный, слабый, страдающий, взволнованный; колена его дрожали, и смутная,
потерянная улыбка бродила на посинелых губах его: "внезапная идея" его вдруг
подтвердилась и оправдалась, и - он опять верил своему демону!
Но подтвердилась ли? Но оправдалась ли? Почему с ним опять эта дрожь,
этот пот холодный, этот мрак и холод душевный? Потому ли, что опять он
увидел сейчас эти глаза? Но ведь он и пошел же из Летнего Сада единственно с
тем, чтоб их увидать! В этом ведь и состояла его "внезапная идея". Он
настойчиво захотел увидать эти "давешние глаза", чтоб окончательно
убедиться, что он непременно встретит их там, у этого дома. Это было
судорожное желание его, и отчего же он так раздавлен и поражен теперь тем,
что их в самом деле сейчас увидел? Точно не ожидал! Да, это были те самые
глаза (и в том, что те самые нет уже никакого теперь сомнения!), которые
сверкнули на него утром, в толпе, когда он