ноты,
меры, примирения и встревоженного молитвенного слития с самым высшим
синтезом жизни?" Эти туманные выражения казались ему самому очень понятными,
хотя еще слишком слабыми. В том же, что это действительно "красота и
молитва", что это действительно "высший синтез жизни", в этом он сомневаться
не мог, да и сомнений не мог допустить. Ведь не видения же какие-нибудь
снились ему в этот момент, как от хашиша, опиума или вина, унижающие
рассудок и искажающие душу, ненормальные и несуществующие? Об этом он здраво
мог судить по окончании болезненного состояния. Мгновения эти были именно
одним только необыкновенным усилением самосознания, - если бы надо было
выразить это состояние одним словом, - самосознания и в то же время
самоощущения в высшей степени непосредственного. Если в ту секунду, то-есть
в самый последний сознательный момент пред припадком, ему случалось успевать
ясно и сознательно сказать тебе: "Да, за этот момент можно отдать всю
жизнь!" то, конечно, этот момент сам по себе и стоил всей жизни. Впрочем, за
диалектическую часть своего вывода он не стоял: отупение, душевный мрак,
идиотизм стояли пред ним ярким последствием этих "высочайших минут".
Серьезно, разумеется, он не стал бы спорить. В выводе, то-есть в его оценке
этой минуты, без сомнения, заключалась ошибка, но действительность ощущения
все-таки несколько смущала его. Что же в самом деле делать с
действительностью? Ведь это самое бывало же, ведь он сам же успевал сказать
себе в ту самую секунду, что эта секунда, по беспредельному счастию, им
вполне ощущаемому, пожалуй, и могла бы стоить всей жизни. "В этот момент, -
как говорил он однажды Рогожину, в Москве, во время их тамошних сходок, - в
этот момент мне как-то становится понятно необычайное слово о том, что
времени больше не будет. Вероятно, - прибавил он, улыбаясь, - это та же
самая секунда, в которую не успел пролиться опрокинувшийся кувшин с водой
эпилептика Магомета, успевшего однако в ту самую секунду обозреть все жилища
Аллаховы". Да, в Москве они часто сходились с Рогожиным и говорили не об
одном этом. "Рогожин давеча сказал, что я был тогда ему братом; он это в
первый раз сегодня сказал", подумал князь про себя.
Он подумал об этом, сидя на скамье, под деревом, в Летнем Саду. Было
около семи часов. Сад был пуст; что-то мрачное заволокло на мгновение
заходящее солнце. Было душно; похоже было на отдаленное предвещание грозы. В
теперешнем его созерцательном состоянии была для него какая-то приманка. Он
прилеплялся воспоминаниями и умом к каждому внешнему предмету, и ему это
нравилось: ему все хотелось что-то забыть, настоящее, насущное, но при
первом взгляде кругом себя он тотчас же опять узнавал свою мрачную мысль,
мысль, от которой ему так хотелось отвязаться. Он было вспомнил, что давеча
говорил с половым в трактире за обедом об одном недавнем чрезвычайно
странном убийстве, наделавшем шуму и разговоров. Но только что он вспомнил
об этом, с ним вдруг опять случилось что-то особенное.
Чрезвычайное, неотразимое желание, почти соблазн, вдруг оцепенили всю
его волю. Он встал со скамьи и пошел из сада прямо на Петербургскую Сторону.
Давеча, на набережной Невы, он попросил какого-то прохожего, чтобы показал
ему через Неву Петербургскую Сторону. Ему показали, но тогда он не пошел
туда. Да и во всяком случае не
меры, примирения и встревоженного молитвенного слития с самым высшим
синтезом жизни?" Эти туманные выражения казались ему самому очень понятными,
хотя еще слишком слабыми. В том же, что это действительно "красота и
молитва", что это действительно "высший синтез жизни", в этом он сомневаться
не мог, да и сомнений не мог допустить. Ведь не видения же какие-нибудь
снились ему в этот момент, как от хашиша, опиума или вина, унижающие
рассудок и искажающие душу, ненормальные и несуществующие? Об этом он здраво
мог судить по окончании болезненного состояния. Мгновения эти были именно
одним только необыкновенным усилением самосознания, - если бы надо было
выразить это состояние одним словом, - самосознания и в то же время
самоощущения в высшей степени непосредственного. Если в ту секунду, то-есть
в самый последний сознательный момент пред припадком, ему случалось успевать
ясно и сознательно сказать тебе: "Да, за этот момент можно отдать всю
жизнь!" то, конечно, этот момент сам по себе и стоил всей жизни. Впрочем, за
диалектическую часть своего вывода он не стоял: отупение, душевный мрак,
идиотизм стояли пред ним ярким последствием этих "высочайших минут".
Серьезно, разумеется, он не стал бы спорить. В выводе, то-есть в его оценке
этой минуты, без сомнения, заключалась ошибка, но действительность ощущения
все-таки несколько смущала его. Что же в самом деле делать с
действительностью? Ведь это самое бывало же, ведь он сам же успевал сказать
себе в ту самую секунду, что эта секунда, по беспредельному счастию, им
вполне ощущаемому, пожалуй, и могла бы стоить всей жизни. "В этот момент, -
как говорил он однажды Рогожину, в Москве, во время их тамошних сходок, - в
этот момент мне как-то становится понятно необычайное слово о том, что
времени больше не будет. Вероятно, - прибавил он, улыбаясь, - это та же
самая секунда, в которую не успел пролиться опрокинувшийся кувшин с водой
эпилептика Магомета, успевшего однако в ту самую секунду обозреть все жилища
Аллаховы". Да, в Москве они часто сходились с Рогожиным и говорили не об
одном этом. "Рогожин давеча сказал, что я был тогда ему братом; он это в
первый раз сегодня сказал", подумал князь про себя.
Он подумал об этом, сидя на скамье, под деревом, в Летнем Саду. Было
около семи часов. Сад был пуст; что-то мрачное заволокло на мгновение
заходящее солнце. Было душно; похоже было на отдаленное предвещание грозы. В
теперешнем его созерцательном состоянии была для него какая-то приманка. Он
прилеплялся воспоминаниями и умом к каждому внешнему предмету, и ему это
нравилось: ему все хотелось что-то забыть, настоящее, насущное, но при
первом взгляде кругом себя он тотчас же опять узнавал свою мрачную мысль,
мысль, от которой ему так хотелось отвязаться. Он было вспомнил, что давеча
говорил с половым в трактире за обедом об одном недавнем чрезвычайно
странном убийстве, наделавшем шуму и разговоров. Но только что он вспомнил
об этом, с ним вдруг опять случилось что-то особенное.
Чрезвычайное, неотразимое желание, почти соблазн, вдруг оцепенили всю
его волю. Он встал со скамьи и пошел из сада прямо на Петербургскую Сторону.
Давеча, на набережной Невы, он попросил какого-то прохожего, чтобы показал
ему через Неву Петербургскую Сторону. Ему показали, но тогда он не пошел
туда. Да и во всяком случае не