окна и ходил на
мучительном зное с полчаса, может, и больше; на этот раз ничего не
шевельнулось; окна не отворились, белые сторы были неподвижны. Ему
окончательно пришло в голову, что наверно и давеча ему только так
померещилось; что даже и окна, по всему видно, были так тусклы и так давно
не мыты, что трудно было бы различить, если бы даже и в самом деле посмотрел
кто-нибудь сквозь стекла. Обрадовавшись этой мысли, он поехал опять в
Измайловский полк к учительше.
Там его уже ждали. Учительша уже перебывала в трех, в четырех местах, и
даже заезжала к Рогожину; ни слуху, ни духу. Князь выслушал молча, вошел в
комнату, сел на диван и стал смотреть на всех, как бы не понимая, о чем ему
говорят. Странно: то был он чрезвычайно заметлив, то вдруг становился
рассеян до невозможности. Все семейство заявляло потом, что это был "на
удивление" странный человек в этот день, так что "может, тогда уже все и
обозначилось". Он наконец поднялся и попросил, чтоб ему показали комнаты
Настасьи Филипповны.
Это были две большие, светлые, высокие комнаты, весьма порядочно
меблированные и не дешево стоившие. Все эти дамы рассказывали потом, что
князь осматривал в комнатах каждую вещь, увидал на столике развернутую книгу
из библиотеки для чтения, французский роман M-me Bovary, заметил, загнул
страницу, на которой была развернута книга, попросил позволения взять ее с
собой, и тут же, не выслушав возражения, что книга из библиотеки, положил ее
себе в карман. Сел у отворенного окна и, увидав ломберный столик, исписанный
мелом, спросил: кто играл? Они рассказали ему, что играла Настасья
Филипповна каждый вечер с Рогожиным в дураки, в преферанс, в мельники, в
вист, в свои козыри, - во все игры, и что карты завелись только в самое
последнее время, по переезде из Павловска в Петербург, потому что Настасья
Филипповна все жаловалась, что скучно, и что Рогожин сидит целые вечера,
молчит и говорить ни о чем не умеет, и часто плакала; и вдруг на другой
вечер Рогожин вынимает из кармана карты; тут Настасья Филипповна
рассмеялась, и стали играть. Князь спросил: где карты, в которые играли? Но
карт не оказалось; карты привозил всегда сам Рогожин в кармане, каждый день
по новой колоде, и потом увозил с собой.
Эти дамы посоветовали съездить еще раз к Рогожину и еще раз покрепче
постучаться, но не сейчас, а уже вечером: "может что и окажется". Сама же
учительша вызвалась между тем съездить до вечера в Павловск к Дарье
Алексеевне: не знают ли там чего? Князя просили пожаловать часов в десять
вечера, во всяком случае, чтобы сговориться на завтрашний день. Несмотря на
все утешения и обнадеживания, совершенное отчаяние овладело душой князя. В
невыразимой тоске дошел он пешком до своего трактира. Летний, пыльный,
душный Петербург давил его как в тисках; он толкался между суровым или
пьяным народом, всматривался без цели в лица, может быть, прошел гораздо
больше, чем следовало; был уже совсем почти вечер, когда он вошел в свой
нумер. Он решил отдохнуть немного и потом идти опять к Рогожину, как
советовали, сел на диван, облокотился обоими локтями на стол и задумался.
Бог знает сколько времени, и бог знает, о чем он думал. Многого он
боялся и чувствовал, больно и мучительно, что боится ужасно. Пришла ему в
голову Вера Лебедева; потом п
мучительном зное с полчаса, может, и больше; на этот раз ничего не
шевельнулось; окна не отворились, белые сторы были неподвижны. Ему
окончательно пришло в голову, что наверно и давеча ему только так
померещилось; что даже и окна, по всему видно, были так тусклы и так давно
не мыты, что трудно было бы различить, если бы даже и в самом деле посмотрел
кто-нибудь сквозь стекла. Обрадовавшись этой мысли, он поехал опять в
Измайловский полк к учительше.
Там его уже ждали. Учительша уже перебывала в трех, в четырех местах, и
даже заезжала к Рогожину; ни слуху, ни духу. Князь выслушал молча, вошел в
комнату, сел на диван и стал смотреть на всех, как бы не понимая, о чем ему
говорят. Странно: то был он чрезвычайно заметлив, то вдруг становился
рассеян до невозможности. Все семейство заявляло потом, что это был "на
удивление" странный человек в этот день, так что "может, тогда уже все и
обозначилось". Он наконец поднялся и попросил, чтоб ему показали комнаты
Настасьи Филипповны.
Это были две большие, светлые, высокие комнаты, весьма порядочно
меблированные и не дешево стоившие. Все эти дамы рассказывали потом, что
князь осматривал в комнатах каждую вещь, увидал на столике развернутую книгу
из библиотеки для чтения, французский роман M-me Bovary, заметил, загнул
страницу, на которой была развернута книга, попросил позволения взять ее с
собой, и тут же, не выслушав возражения, что книга из библиотеки, положил ее
себе в карман. Сел у отворенного окна и, увидав ломберный столик, исписанный
мелом, спросил: кто играл? Они рассказали ему, что играла Настасья
Филипповна каждый вечер с Рогожиным в дураки, в преферанс, в мельники, в
вист, в свои козыри, - во все игры, и что карты завелись только в самое
последнее время, по переезде из Павловска в Петербург, потому что Настасья
Филипповна все жаловалась, что скучно, и что Рогожин сидит целые вечера,
молчит и говорить ни о чем не умеет, и часто плакала; и вдруг на другой
вечер Рогожин вынимает из кармана карты; тут Настасья Филипповна
рассмеялась, и стали играть. Князь спросил: где карты, в которые играли? Но
карт не оказалось; карты привозил всегда сам Рогожин в кармане, каждый день
по новой колоде, и потом увозил с собой.
Эти дамы посоветовали съездить еще раз к Рогожину и еще раз покрепче
постучаться, но не сейчас, а уже вечером: "может что и окажется". Сама же
учительша вызвалась между тем съездить до вечера в Павловск к Дарье
Алексеевне: не знают ли там чего? Князя просили пожаловать часов в десять
вечера, во всяком случае, чтобы сговориться на завтрашний день. Несмотря на
все утешения и обнадеживания, совершенное отчаяние овладело душой князя. В
невыразимой тоске дошел он пешком до своего трактира. Летний, пыльный,
душный Петербург давил его как в тисках; он толкался между суровым или
пьяным народом, всматривался без цели в лица, может быть, прошел гораздо
больше, чем следовало; был уже совсем почти вечер, когда он вошел в свой
нумер. Он решил отдохнуть немного и потом идти опять к Рогожину, как
советовали, сел на диван, облокотился обоими локтями на стол и задумался.
Бог знает сколько времени, и бог знает, о чем он думал. Многого он
боялся и чувствовал, больно и мучительно, что боится ужасно. Пришла ему в
голову Вера Лебедева; потом п