вшихся дам решил, что надо непременно и прежде всего достучаться к
Рогожину и узнать от него обо всем положительно. Если же его нет дома (о чем
узнать наверно), или он не захочет сказать, то съездить в Семеновский полк,
к одной даме, немке, знакомой Настасьи Филипповны, которая живет с матерью:
может быть, Настасья Филипповна, в своем волнении и желая скрыться,
заночевала у них. Князь встал совершенно убитый; они рассказывали потом, что
он "ужасно как побледнел"; действительно, у него почти подсекались ноги.
Наконец сквозь ужасную трескотню голосов, он различил, что они уговариваются
действовать вместе с ним и спрашивают его городской адрес. Адреса у него не
оказалось; посоветовали где-нибудь остановиться в гостинице. Князь подумал и
дал адрес своей прежней гостиницы, той самой, где с ним недель пять назад
был припадок. Затем отправился опять к Рогожину.
На этот раз не только не отворили у Рогожина, но не отворилась даже и
дверь в квартиру старушки. Князь сошел к дворнику и насилу отыскал его на
дворе; дворник был чем-то занят и едва отвечал, едва даже глядел, но
все-таки объявил положительно, что Парфен Семенович "вышел с самого раннего
утра, уехал в Павловск и домой сегодня не будет".
- Я подожду; может, он к вечеру будет?
- А может и неделю не будет, кто его знает.
- Стало быть, все-таки ночевал же сегодня?
- Ночевал-то он ночевал...
Все это было подозрительно и нечисто. Дворник, очень могло быть, успел
в этот промежуток получить новые инструкции: давеча даже был болтлив, а
теперь просто отворачивается. Но князь решил еще раз зайти часа через два и
даже постеречь у дома, если надо будет, а теперь оставалась еще надежда у
немки, и он поскакал в Семеновский полк.
Но у немки его даже и не поняли. По некоторым промелькнувшим словечкам
он даже мог догадаться, что красавица-немка, недели две тому назад,
рассорилась с Настасьей Филипповной, так что во все эти дни о ней ничего не
слыхала, и всеми силами давала теперь знать, что и не интересуется слышать:
"хотя бы она за всех князей в мире вышла". Князь поспешил выйти. Ему пришла
между прочим мысль, что она, может быть, уехала, как тогда, в Москву, а
Рогожин, разумеется, за ней, а может, и с ней. "По крайней мере хоть
какие-нибудь следы отыскать!" Он вспомнил однако, что ему нужно остановиться
в трактире, и поспешил на Литейную; там тотчас же отвели ему нумер.
Коридорный осведомился, не желает ли он закусить; он в рассеяньи ответил,
что желает, и, спохватившись, ужасно бесился на себя, что закуска задержала
его лишних полчаса, и только потом догадался, что его ничто не связывало
оставить поданную закуску и не закусывать. Странное ощущение овладело им в
этом тусклом и душном коридоре, ощущение, мучительно стремившееся
осуществиться в какую-то мысль; но он все не мог догадаться, в чем состояла
эта новая напрашивающаяся мысль. Он вышел наконец сам не свой из трактира;
голова его кружилась; но - куда однако же ехать? Он бросился опять к
Рогожину.
Рогожин не возвращался; на звон не отпирали; он позвонил к старушке
Рогожиной; отперли и тоже объявили, что Парфена Семеновича нет и, может, дня
три не будет. Смущало князя то, что его, по-прежнему, с таким диким
любопытством осматривали. Дворника, на этот раз, он совсем не нашел. Он
вышел, как давеча, на противоположный тротуар, смотрел на
Рогожину и узнать от него обо всем положительно. Если же его нет дома (о чем
узнать наверно), или он не захочет сказать, то съездить в Семеновский полк,
к одной даме, немке, знакомой Настасьи Филипповны, которая живет с матерью:
может быть, Настасья Филипповна, в своем волнении и желая скрыться,
заночевала у них. Князь встал совершенно убитый; они рассказывали потом, что
он "ужасно как побледнел"; действительно, у него почти подсекались ноги.
Наконец сквозь ужасную трескотню голосов, он различил, что они уговариваются
действовать вместе с ним и спрашивают его городской адрес. Адреса у него не
оказалось; посоветовали где-нибудь остановиться в гостинице. Князь подумал и
дал адрес своей прежней гостиницы, той самой, где с ним недель пять назад
был припадок. Затем отправился опять к Рогожину.
На этот раз не только не отворили у Рогожина, но не отворилась даже и
дверь в квартиру старушки. Князь сошел к дворнику и насилу отыскал его на
дворе; дворник был чем-то занят и едва отвечал, едва даже глядел, но
все-таки объявил положительно, что Парфен Семенович "вышел с самого раннего
утра, уехал в Павловск и домой сегодня не будет".
- Я подожду; может, он к вечеру будет?
- А может и неделю не будет, кто его знает.
- Стало быть, все-таки ночевал же сегодня?
- Ночевал-то он ночевал...
Все это было подозрительно и нечисто. Дворник, очень могло быть, успел
в этот промежуток получить новые инструкции: давеча даже был болтлив, а
теперь просто отворачивается. Но князь решил еще раз зайти часа через два и
даже постеречь у дома, если надо будет, а теперь оставалась еще надежда у
немки, и он поскакал в Семеновский полк.
Но у немки его даже и не поняли. По некоторым промелькнувшим словечкам
он даже мог догадаться, что красавица-немка, недели две тому назад,
рассорилась с Настасьей Филипповной, так что во все эти дни о ней ничего не
слыхала, и всеми силами давала теперь знать, что и не интересуется слышать:
"хотя бы она за всех князей в мире вышла". Князь поспешил выйти. Ему пришла
между прочим мысль, что она, может быть, уехала, как тогда, в Москву, а
Рогожин, разумеется, за ней, а может, и с ней. "По крайней мере хоть
какие-нибудь следы отыскать!" Он вспомнил однако, что ему нужно остановиться
в трактире, и поспешил на Литейную; там тотчас же отвели ему нумер.
Коридорный осведомился, не желает ли он закусить; он в рассеяньи ответил,
что желает, и, спохватившись, ужасно бесился на себя, что закуска задержала
его лишних полчаса, и только потом догадался, что его ничто не связывало
оставить поданную закуску и не закусывать. Странное ощущение овладело им в
этом тусклом и душном коридоре, ощущение, мучительно стремившееся
осуществиться в какую-то мысль; но он все не мог догадаться, в чем состояла
эта новая напрашивающаяся мысль. Он вышел наконец сам не свой из трактира;
голова его кружилась; но - куда однако же ехать? Он бросился опять к
Рогожину.
Рогожин не возвращался; на звон не отпирали; он позвонил к старушке
Рогожиной; отперли и тоже объявили, что Парфена Семеновича нет и, может, дня
три не будет. Смущало князя то, что его, по-прежнему, с таким диким
любопытством осматривали. Дворника, на этот раз, он совсем не нашел. Он
вышел, как давеча, на противоположный тротуар, смотрел на