е, несмотря на всю экспансивность
рассказа.
Вошли в кабинет. В этой комнате, с тех пор как был в ней князь,
произошла некоторая перемена: через всю комнату протянута была зеленая,
штофная, шелковая занавеска, с двумя входами по обоим концам, и отделяла от
кабинета альков, в котором устроена была постель Рогожина. Тяжелая занавеска
была спущена, и входы закрыты. Но в комнате было очень темно; летние "белые"
петербургские ночи начинали темнеть, и если бы не полная луна, то в темных
комнатах Рогожина, с опущенными сторами, трудно было бы что-нибудь
разглядеть. Правда, можно было еще различать лица, хотя очень неотчетливо.
Лицо Рогожина было бледно, по обыкновению; глаза смотрели на князя
пристально, с сильным блеском, но как-то неподвижно.
- Ты бы свечку зажег? - сказал князь.
- Нет, не надо, - ответил Рогожин, и, взяв князя за руку, нагнул его к
стулу; сам сел напротив, придвинув стул так, что почти соприкасался с князем
коленями. Между ними, несколько сбоку, приходился маленький, круглый столик.
- Садись, посидим пока! - сказал он, словно уговаривая посидеть. С минуту
молчали. - Я так и знал, что ты в эфтом же трактире остановишься, -
заговорил он, как иногда, приступая к главному разговору, начинают с
посторонних подробностей, не относящихся прямо к делу; - как в коридор
зашел, то и подумал: а ведь, может, и он сидит, меня ждет теперь, как я его,
в эту же самую минуту? У учительши-то был?
- Был, - едва мог выговорить князь от сильного биения сердца.
- Я и об том подумал. Еще разговор пойдет, думаю... а потом еще думаю:
я его ночевать сюда приведу, так чтоб эту ночь вместе...
- Рогожин! Где Настасья Филипповна? - прошептал вдруг князь и встал,
дрожа всеми членами. Поднялся и Рогожин.
- Там, - шепнул он, кивнув головой на занавеску.
- Спит? - шепнул князь.
Опять Рогожин посмотрел на него пристально, как давеча.
- Аль уж пойдем!.. Только ты... ну, да пойдем!
Он приподнял портьеру, остановился и оборотился опять к князю:
- Входи! - кивал он за портьеру, приглашая проходить вперед. Князь
прошел.
- Тут темно, - сказал он.
- Видать! - пробормотал Рогожин.
- Я чуть вижу... кровать.
- Подойди ближе-то, - тихо предложил Рогожин. Князь шагнул еще ближе,
шаг, другой, и остановился. Он стоял и всматривался минуту или две; оба, во
все время, у кровати ничего не выговорили; у князя билось сердце, так что,
казалось, слышно было в комнате, при мертвом молчании комнаты. Но он уже
пригляделся, так что мог различать всю постель; на ней кто-то спал,
совершенно неподвижным сном; не слышно было ни малейшего шелеста, ни
малейшего дыхания. Спавший был закрыт с головой, белою простыней, но члены
как-то неясно обозначались; видно только было, по возвышению, что лежит
протянувшись человек. Кругом, в беспорядке, на постели, в ногах, у самой
кровати на креслах, на полу даже, разбросана была снятая одежда, богатое
белое шелковое платье, цветы, ленты. На маленьком столике, у изголовья,
блистали снятые и разбросанные бриллианты. В ногах, сбиты были в комок
какие-то кружева, и на белевших кружевах, выглядывая из-под простыни,
обозначался кончик обнаженной ноги; он казался как бы выточенным из мрамора
и ужасно был неподвижен. Князь глядел и чувствовал, что чем больше он
глядит, тем еще мертвее и
рассказа.
Вошли в кабинет. В этой комнате, с тех пор как был в ней князь,
произошла некоторая перемена: через всю комнату протянута была зеленая,
штофная, шелковая занавеска, с двумя входами по обоим концам, и отделяла от
кабинета альков, в котором устроена была постель Рогожина. Тяжелая занавеска
была спущена, и входы закрыты. Но в комнате было очень темно; летние "белые"
петербургские ночи начинали темнеть, и если бы не полная луна, то в темных
комнатах Рогожина, с опущенными сторами, трудно было бы что-нибудь
разглядеть. Правда, можно было еще различать лица, хотя очень неотчетливо.
Лицо Рогожина было бледно, по обыкновению; глаза смотрели на князя
пристально, с сильным блеском, но как-то неподвижно.
- Ты бы свечку зажег? - сказал князь.
- Нет, не надо, - ответил Рогожин, и, взяв князя за руку, нагнул его к
стулу; сам сел напротив, придвинув стул так, что почти соприкасался с князем
коленями. Между ними, несколько сбоку, приходился маленький, круглый столик.
- Садись, посидим пока! - сказал он, словно уговаривая посидеть. С минуту
молчали. - Я так и знал, что ты в эфтом же трактире остановишься, -
заговорил он, как иногда, приступая к главному разговору, начинают с
посторонних подробностей, не относящихся прямо к делу; - как в коридор
зашел, то и подумал: а ведь, может, и он сидит, меня ждет теперь, как я его,
в эту же самую минуту? У учительши-то был?
- Был, - едва мог выговорить князь от сильного биения сердца.
- Я и об том подумал. Еще разговор пойдет, думаю... а потом еще думаю:
я его ночевать сюда приведу, так чтоб эту ночь вместе...
- Рогожин! Где Настасья Филипповна? - прошептал вдруг князь и встал,
дрожа всеми членами. Поднялся и Рогожин.
- Там, - шепнул он, кивнув головой на занавеску.
- Спит? - шепнул князь.
Опять Рогожин посмотрел на него пристально, как давеча.
- Аль уж пойдем!.. Только ты... ну, да пойдем!
Он приподнял портьеру, остановился и оборотился опять к князю:
- Входи! - кивал он за портьеру, приглашая проходить вперед. Князь
прошел.
- Тут темно, - сказал он.
- Видать! - пробормотал Рогожин.
- Я чуть вижу... кровать.
- Подойди ближе-то, - тихо предложил Рогожин. Князь шагнул еще ближе,
шаг, другой, и остановился. Он стоял и всматривался минуту или две; оба, во
все время, у кровати ничего не выговорили; у князя билось сердце, так что,
казалось, слышно было в комнате, при мертвом молчании комнаты. Но он уже
пригляделся, так что мог различать всю постель; на ней кто-то спал,
совершенно неподвижным сном; не слышно было ни малейшего шелеста, ни
малейшего дыхания. Спавший был закрыт с головой, белою простыней, но члены
как-то неясно обозначались; видно только было, по возвышению, что лежит
протянувшись человек. Кругом, в беспорядке, на постели, в ногах, у самой
кровати на креслах, на полу даже, разбросана была снятая одежда, богатое
белое шелковое платье, цветы, ленты. На маленьком столике, у изголовья,
блистали снятые и разбросанные бриллианты. В ногах, сбиты были в комок
какие-то кружева, и на белевших кружевах, выглядывая из-под простыни,
обозначался кончик обнаженной ноги; он казался как бы выточенным из мрамора
и ужасно был неподвижен. Князь глядел и чувствовал, что чем больше он
глядит, тем еще мертвее и