приглашая его за собой. Он был видимо
ободрен, увидев, что князь понял его и не переходит к нему с другого
тротуара. Князю пришло в голову, что Рогожину надо кого-то высмотреть и не
пропустить на дороге, и что потому он и перешел на другой тротуар. "Только
зачем же он не сказал кого смотреть надо?" Так прошли они шагов пятьсот, и
вдруг князь начал почему-то дрожать; Рогожин, хоть и реже, но не переставал
оглядываться; князь не выдержал и поманил его рукой. Тот тотчас же перешел к
нему через улицу:
- Настасья Филипповна разве у тебя?
- У меня.
- А давеча это ты в окно на меня из-за гардины смотрел?
- Я...
- Как же ты...
Но князь не знал, что спросить дальше и чем окончить вопрос; к тому же
сердце его так стучало, что и говорить трудно было. Рогожин тоже молчал и
смотрел на него попрежнему, то-есть как бы в задумчивости.
- Ну, я пойду, - сказал он вдруг, приготовляясь опять переходить; - а
ты себе иди. Пусть мы на улице розно будем... так нам лучше... по розным
сторонам... увидишь.
Когда наконец они повернули с двух разных тротуаров в Гороховую и стали
подходить к дому Рогожина, у князя стали опять подсекаться ноги, так что
почти трудно было уж и идти. Было уже около десяти часов вечера. Окна на
половине старушки стояли, как и давеча, отпертые, у Рогожина запертые, и в
сумерках как бы еще заметнее становились на них белые спущенные сторы. Князь
подошел к дому с противоположного тротуара; Рогожин же с своего тротуара
ступил на крыльцо и махал ему рукой. Князь перешел к нему на крыльцо.
- Про меня и дворник не знает теперь, что я домой воротился. Я сказал
давеча, что в Павловск еду, и у матушки тоже сказал, - прошептал он с хитрою
и почти довольною улыбкой; - мы войдем и не услышит никто.
В руках его уже был ключ. Поднимаясь по лестнице, он обернулся и
погрозил князю, чтобы тот шел тише, тихо отпер дверь в свои комнаты, впустил
князя, осторожно прошел за ним, запер дверь за собой и положил ключ в
карман.
- Пойдем, - произнес он шепотом.
Он еще с тротуара на Литейной заговорил шепотом. Несмотря на все свое
наружное спокойствие, он был в какой-то глубокой внутренней тревоге. Когда
вошли в залу, пред самым кабинетом, он подошел к окну и таинственно поманил
к себе князя:
- Вот ты как давеча ко мне зазвонил, я тотчас здесь и догадался, что
это ты самый и есть; подошел к дверям на цыпочках, и слышу, что ты с
Пафнутьевной разговариваешь, а я уж той чем свет заказал: если ты, или от
тебя кто, али кто бы то ни был, начнет ко мне стукать, так чтобы не
сказываться ни под каким видом; а особенно если ты сам придешь меня
спрашивать, и имя твое ей объявил. А потом, как ты вышел, мне пришло в
голову: что если он тут теперь стоит и выглядывает, али сторожит чего с
улицы? Подошел я к этому самому окну, отвернул гардину-то, глядь, а ты там
стоишь, прямо на меня смотришь... Вот как это дело было.
- Где же... Настасья Филипповна? - выговорил князь задыхаясь.
- Она... здесь, - медленно проговорил Рогожин, как бы капельку выждав
ответить.
- Где же?
Рогожин поднял глаза на князя и пристально посмотрел на него:
- Пойдем...
Он все говорил шепотом и не торопясь, медленно и, попрежнему, как-то
странно задумчиво. Даже когда про стору рассказывал, то как будто рассказом
своим хотел высказать что-то друго
ободрен, увидев, что князь понял его и не переходит к нему с другого
тротуара. Князю пришло в голову, что Рогожину надо кого-то высмотреть и не
пропустить на дороге, и что потому он и перешел на другой тротуар. "Только
зачем же он не сказал кого смотреть надо?" Так прошли они шагов пятьсот, и
вдруг князь начал почему-то дрожать; Рогожин, хоть и реже, но не переставал
оглядываться; князь не выдержал и поманил его рукой. Тот тотчас же перешел к
нему через улицу:
- Настасья Филипповна разве у тебя?
- У меня.
- А давеча это ты в окно на меня из-за гардины смотрел?
- Я...
- Как же ты...
Но князь не знал, что спросить дальше и чем окончить вопрос; к тому же
сердце его так стучало, что и говорить трудно было. Рогожин тоже молчал и
смотрел на него попрежнему, то-есть как бы в задумчивости.
- Ну, я пойду, - сказал он вдруг, приготовляясь опять переходить; - а
ты себе иди. Пусть мы на улице розно будем... так нам лучше... по розным
сторонам... увидишь.
Когда наконец они повернули с двух разных тротуаров в Гороховую и стали
подходить к дому Рогожина, у князя стали опять подсекаться ноги, так что
почти трудно было уж и идти. Было уже около десяти часов вечера. Окна на
половине старушки стояли, как и давеча, отпертые, у Рогожина запертые, и в
сумерках как бы еще заметнее становились на них белые спущенные сторы. Князь
подошел к дому с противоположного тротуара; Рогожин же с своего тротуара
ступил на крыльцо и махал ему рукой. Князь перешел к нему на крыльцо.
- Про меня и дворник не знает теперь, что я домой воротился. Я сказал
давеча, что в Павловск еду, и у матушки тоже сказал, - прошептал он с хитрою
и почти довольною улыбкой; - мы войдем и не услышит никто.
В руках его уже был ключ. Поднимаясь по лестнице, он обернулся и
погрозил князю, чтобы тот шел тише, тихо отпер дверь в свои комнаты, впустил
князя, осторожно прошел за ним, запер дверь за собой и положил ключ в
карман.
- Пойдем, - произнес он шепотом.
Он еще с тротуара на Литейной заговорил шепотом. Несмотря на все свое
наружное спокойствие, он был в какой-то глубокой внутренней тревоге. Когда
вошли в залу, пред самым кабинетом, он подошел к окну и таинственно поманил
к себе князя:
- Вот ты как давеча ко мне зазвонил, я тотчас здесь и догадался, что
это ты самый и есть; подошел к дверям на цыпочках, и слышу, что ты с
Пафнутьевной разговариваешь, а я уж той чем свет заказал: если ты, или от
тебя кто, али кто бы то ни был, начнет ко мне стукать, так чтобы не
сказываться ни под каким видом; а особенно если ты сам придешь меня
спрашивать, и имя твое ей объявил. А потом, как ты вышел, мне пришло в
голову: что если он тут теперь стоит и выглядывает, али сторожит чего с
улицы? Подошел я к этому самому окну, отвернул гардину-то, глядь, а ты там
стоишь, прямо на меня смотришь... Вот как это дело было.
- Где же... Настасья Филипповна? - выговорил князь задыхаясь.
- Она... здесь, - медленно проговорил Рогожин, как бы капельку выждав
ответить.
- Где же?
Рогожин поднял глаза на князя и пристально посмотрел на него:
- Пойдем...
Он все говорил шепотом и не торопясь, медленно и, попрежнему, как-то
странно задумчиво. Даже когда про стору рассказывал, то как будто рассказом
своим хотел высказать что-то друго