бразом.
Еще в начале, как только князь вошел в гостиную, он сел как можно
дальше от китайской вазы, которою так напугала его Аглая. Можно ли поверить,
что после вчерашних слов Аглаи в него вселилось какое-то неизгладимое
убеждение, какое-то удивительное и невозможное предчувствие, что он
непременно и завтра же разобьет эту вазу, как бы ни сторонился от нее, как
бы ни избегал беды! Но это было так. В продолжение вечера другие сильные, но
светлые впечатления стали наплывать в его душу: мы уже говорили об этом. Он
забыл свое предчувствие. Когда он услышал о Павлищеве, и Иван Федорович
подвел и показал его снова Ивану Петровичу, он пересел ближе к столу и прямо
попал на кресло подле огромной, прекрасной китайской вазы, стоявшей на
пьедестале, почти рядом с его локтем, чуть-чуть позади.
При последних словах своих он вдруг встал с места, неосторожно махнул
рукой, как-то двинул плечом и... раздался всеобщий крик! Ваза покачнулась,
сначала как бы в нерешимости: упасть ли на голову которому-нибудь из
старичков, но вдруг склонилась в противоположную сторону, в сторону едва
отскочившего в ужасе немчика, и рухнула на пол. Гром, крик, драгоценные
осколки, рассыпавшиеся по ковру, испуг, изумление - о, что было с князем, то
трудно, да почти и не надо изображать! Но не можем не упомянуть об одном
странном ощущении, поразившем его именно в это самое мгновение и вдруг ему
выяснившемся из толпы всех других смутных и страшных ощущений: не стыд, не
скандал, не страх, не внезапность поразили его больше всего, а сбывшееся
пророчество! Что именно было в этой мысли такого захватывающего, он не мог
бы и разъяснить себе: он только чувствовал, что поражен до сердца, и стоял в
испуге, чуть не мистическом. Еще мгновение, и как-будто все пред ним
расширилось, вместо ужаса - свет и радость, восторг; стало спирать дыхание,
и... но мгновение прошло. Слава богу, это было не то! Он перевел дух и
осмотрелся кругом.
Он долго как бы не понимал суматохи, кипевшей кругом него, то-есть
понимал совершенно и все видел, но стоял как бы особенным человеком, ни в
чем не принимавшим участия, и который, как невидимка в сказке, пробрался в
комнату и наблюдает посторонних, но интересных ему людей. Он видел, как
убирали осколки, слышал быстрые разговоры, видел Аглаю, бледную и странно
смотревшую на него, очень странно: в глазах ее совсем не было ненависти,
нисколько не было гнева; она смотрела на него испуганным, но таким
симпатичным взглядом, а на других таким сверкающим взглядом... сердце его
вдруг сладко заныло. Наконец он увидел со странным изумлением, что все
уселись и даже смеются, точно ничего и не случилось! Еще минута, и смех
увеличился: смеялись уже на него глядя, на его остолбенелое онемение, но
смеялись дружески, весело; многие с ним заговаривали и говорили так ласково,
во главе всех Лизавета Прокофьевна: она говорила смеясь и что-то очень,
очень доброе. Вдруг он почувствовал, что Иван Федорович дружески треплет его
по плечу; Иван Петрович тоже смеялся; еще лучше, еще привлекательнее и
симпатичнее был старичок; он взял князя за руку и, слегка пожимая, слегка
ударяя по ней ладонью другой руки, уговаривал его опомниться, точно
маленького испуганного мальчика, что ужасно понравилось князю, и наконец
посадил его вплоть возле себя. Князь с наслаждением вглядыва
Еще в начале, как только князь вошел в гостиную, он сел как можно
дальше от китайской вазы, которою так напугала его Аглая. Можно ли поверить,
что после вчерашних слов Аглаи в него вселилось какое-то неизгладимое
убеждение, какое-то удивительное и невозможное предчувствие, что он
непременно и завтра же разобьет эту вазу, как бы ни сторонился от нее, как
бы ни избегал беды! Но это было так. В продолжение вечера другие сильные, но
светлые впечатления стали наплывать в его душу: мы уже говорили об этом. Он
забыл свое предчувствие. Когда он услышал о Павлищеве, и Иван Федорович
подвел и показал его снова Ивану Петровичу, он пересел ближе к столу и прямо
попал на кресло подле огромной, прекрасной китайской вазы, стоявшей на
пьедестале, почти рядом с его локтем, чуть-чуть позади.
При последних словах своих он вдруг встал с места, неосторожно махнул
рукой, как-то двинул плечом и... раздался всеобщий крик! Ваза покачнулась,
сначала как бы в нерешимости: упасть ли на голову которому-нибудь из
старичков, но вдруг склонилась в противоположную сторону, в сторону едва
отскочившего в ужасе немчика, и рухнула на пол. Гром, крик, драгоценные
осколки, рассыпавшиеся по ковру, испуг, изумление - о, что было с князем, то
трудно, да почти и не надо изображать! Но не можем не упомянуть об одном
странном ощущении, поразившем его именно в это самое мгновение и вдруг ему
выяснившемся из толпы всех других смутных и страшных ощущений: не стыд, не
скандал, не страх, не внезапность поразили его больше всего, а сбывшееся
пророчество! Что именно было в этой мысли такого захватывающего, он не мог
бы и разъяснить себе: он только чувствовал, что поражен до сердца, и стоял в
испуге, чуть не мистическом. Еще мгновение, и как-будто все пред ним
расширилось, вместо ужаса - свет и радость, восторг; стало спирать дыхание,
и... но мгновение прошло. Слава богу, это было не то! Он перевел дух и
осмотрелся кругом.
Он долго как бы не понимал суматохи, кипевшей кругом него, то-есть
понимал совершенно и все видел, но стоял как бы особенным человеком, ни в
чем не принимавшим участия, и который, как невидимка в сказке, пробрался в
комнату и наблюдает посторонних, но интересных ему людей. Он видел, как
убирали осколки, слышал быстрые разговоры, видел Аглаю, бледную и странно
смотревшую на него, очень странно: в глазах ее совсем не было ненависти,
нисколько не было гнева; она смотрела на него испуганным, но таким
симпатичным взглядом, а на других таким сверкающим взглядом... сердце его
вдруг сладко заныло. Наконец он увидел со странным изумлением, что все
уселись и даже смеются, точно ничего и не случилось! Еще минута, и смех
увеличился: смеялись уже на него глядя, на его остолбенелое онемение, но
смеялись дружески, весело; многие с ним заговаривали и говорили так ласково,
во главе всех Лизавета Прокофьевна: она говорила смеясь и что-то очень,
очень доброе. Вдруг он почувствовал, что Иван Федорович дружески треплет его
по плечу; Иван Петрович тоже смеялся; еще лучше, еще привлекательнее и
симпатичнее был старичок; он взял князя за руку и, слегка пожимая, слегка
ударяя по ней ладонью другой руки, уговаривал его опомниться, точно
маленького испуганного мальчика, что ужасно понравилось князю, и наконец
посадил его вплоть возле себя. Князь с наслаждением вглядыва