апретила вчера говорить и даже темы
назвала, о которых нельзя говорить; она знает, что я в них смешон! Мне
двадцать седьмой год, а ведь я знаю, что я как ребенок. Я не имею права
выражать мою мысль, я это давно говорил; я только в Москве, с Рогожиным,
говорил откровенно... Мы с ним Пушкина читали, всего прочли; он ничего не
знал, даже имени Пушкина... Я всегда боюсь моим смешным видом
скомпрометировать мысль и главную идею. Я не имею жеста. Я имею жест всегда
противоположный, а это вызывает смех и унижает идею. Чувства меры тоже нет,
а это главное; это даже самое главное... Я знаю, что мне лучше сидеть и
молчать. Когда я упрусь и замолчу, то даже очень благоразумным кажусь, и к
тому же обдумываю. Но теперь мне лучше говорить. Я потому заговорил, что вы
так прекрасно на меня глядите; у вас прекрасное лицо! Я вчера Аглае Ивановне
слово дал, что весь вечер буду молчать.
- Vraiment? - улыбнулся старичок.
- Но я думаю минутами, что я и не прав, что так думаю: искренность ведь
стоит жеста, так ли? Так ли?
- Иногда.
- Я хочу все объяснить, все, все, все! О да! Вы думаете - я утопист?
идеолог? О, нет, у меня, ей богу, все такие простые мысли... Вы не верите?
Вы улыбаетесь? Знаете, что я подл иногда, потому что веру теряю; давеча я
шел сюда и думал: "Ну как я с ними заговорю? С какого слова надо начать,
чтоб они хоть что-нибудь поняли?" Как я боялся, но за вас я боялся больше,
ужасно, ужасно! А между тем, мог ли я бояться, не стыдно ли было бояться?
Что в том, что на одного передового такая бездна отсталых и недобрых? В
том-то и радость моя, что я теперь убежден, что вовсе не бездна, а все живой
материал! Нечего смущаться и тем, что мы смешны, не правда ли? Ведь это
действительно так, мы смешны, легкомысленны, с дурными привычками, скучаем,
глядеть не умеем, понимать не умеем, мы ведь все таковы, все, и вы, и я, и
они! Ведь вы, вот, не оскорбляетесь же тем, что я в глаза говорю вам, что вы
смешны? А коли так, то разве вы не материал? Знаете, по-моему быть смешным
даже иногда хорошо, да и лучше: скорее простить можно друг другу, скорее и
смириться; не все же понимать сразу, не прямо же начинать с совершенства!
Чтобы достичь совершенства, надо прежде многого не понимать. А слишком скоро
поймем, так, пожалуй, и не хорошо поймем. Это я вам говорю, вам, которые уже
так много умели понять и... не понять. Я теперь не боюсь за вас: вы ведь не
сердитесь, что вам такие слова говорит такой мальчик? Конечно, нет! О, вы
сумеете забыть и простить тем, которые вас обидели, и тем, которые вас ничем
не обидели; потому что всего ведь труднее простить тем, которые нас ничем не
обидели, и именно потому что они не обидели, и что, стало быть, жалоба наша
неосновательна: вот чего я ждал от высших людей, вот что торопился им, ехав
сюда, сказать, и не знал, как сказать... Вы смеетесь, Иван Петрович? Вы
думаете: я за тех боялся, их адвокат, демократ, равенства оратор? -
засмеялся он истерически (он поминутно смеялся коротким и восторженным
смехом). - Я боюсь за вас, за вас всех и за всех нас вместе. Я ведь сам
князь исконный и с князьями сижу. Я чтобы спасти всех нас говорю, чтобы не
исчезло сословие даром, в потемках, ни о чем не догадавшись, за все бранясь
и все проиграв. Зачем исчезать и уступать другим место, когда можно остаться
передовыми и старшими? Будем передовыми, так будем
назвала, о которых нельзя говорить; она знает, что я в них смешон! Мне
двадцать седьмой год, а ведь я знаю, что я как ребенок. Я не имею права
выражать мою мысль, я это давно говорил; я только в Москве, с Рогожиным,
говорил откровенно... Мы с ним Пушкина читали, всего прочли; он ничего не
знал, даже имени Пушкина... Я всегда боюсь моим смешным видом
скомпрометировать мысль и главную идею. Я не имею жеста. Я имею жест всегда
противоположный, а это вызывает смех и унижает идею. Чувства меры тоже нет,
а это главное; это даже самое главное... Я знаю, что мне лучше сидеть и
молчать. Когда я упрусь и замолчу, то даже очень благоразумным кажусь, и к
тому же обдумываю. Но теперь мне лучше говорить. Я потому заговорил, что вы
так прекрасно на меня глядите; у вас прекрасное лицо! Я вчера Аглае Ивановне
слово дал, что весь вечер буду молчать.
- Vraiment? - улыбнулся старичок.
- Но я думаю минутами, что я и не прав, что так думаю: искренность ведь
стоит жеста, так ли? Так ли?
- Иногда.
- Я хочу все объяснить, все, все, все! О да! Вы думаете - я утопист?
идеолог? О, нет, у меня, ей богу, все такие простые мысли... Вы не верите?
Вы улыбаетесь? Знаете, что я подл иногда, потому что веру теряю; давеча я
шел сюда и думал: "Ну как я с ними заговорю? С какого слова надо начать,
чтоб они хоть что-нибудь поняли?" Как я боялся, но за вас я боялся больше,
ужасно, ужасно! А между тем, мог ли я бояться, не стыдно ли было бояться?
Что в том, что на одного передового такая бездна отсталых и недобрых? В
том-то и радость моя, что я теперь убежден, что вовсе не бездна, а все живой
материал! Нечего смущаться и тем, что мы смешны, не правда ли? Ведь это
действительно так, мы смешны, легкомысленны, с дурными привычками, скучаем,
глядеть не умеем, понимать не умеем, мы ведь все таковы, все, и вы, и я, и
они! Ведь вы, вот, не оскорбляетесь же тем, что я в глаза говорю вам, что вы
смешны? А коли так, то разве вы не материал? Знаете, по-моему быть смешным
даже иногда хорошо, да и лучше: скорее простить можно друг другу, скорее и
смириться; не все же понимать сразу, не прямо же начинать с совершенства!
Чтобы достичь совершенства, надо прежде многого не понимать. А слишком скоро
поймем, так, пожалуй, и не хорошо поймем. Это я вам говорю, вам, которые уже
так много умели понять и... не понять. Я теперь не боюсь за вас: вы ведь не
сердитесь, что вам такие слова говорит такой мальчик? Конечно, нет! О, вы
сумеете забыть и простить тем, которые вас обидели, и тем, которые вас ничем
не обидели; потому что всего ведь труднее простить тем, которые нас ничем не
обидели, и именно потому что они не обидели, и что, стало быть, жалоба наша
неосновательна: вот чего я ждал от высших людей, вот что торопился им, ехав
сюда, сказать, и не знал, как сказать... Вы смеетесь, Иван Петрович? Вы
думаете: я за тех боялся, их адвокат, демократ, равенства оратор? -
засмеялся он истерически (он поминутно смеялся коротким и восторженным
смехом). - Я боюсь за вас, за вас всех и за всех нас вместе. Я ведь сам
князь исконный и с князьями сижу. Я чтобы спасти всех нас говорю, чтобы не
исчезло сословие даром, в потемках, ни о чем не догадавшись, за все бранясь
и все проиграв. Зачем исчезать и уступать другим место, когда можно остаться
передовыми и старшими? Будем передовыми, так будем