русские атеисты и русские
иезуиты, а и из боли духовной, из жажды духовной, из тоски по высшему делу,
по крепкому берегу, по родине, в которую веровать перестали, потому что
никогда ее и не знали! Атеистом же так легко сделаться русскому человеку,
легче чем всем остальным во всем мире! И наши не просто становятся
атеистами, а непременно уверуют в атеизм, как бы в новую веру, никак и не
замечая, что уверовали в нуль. Такова наша жажда! "Кто почвы под собой не
имеет, тот и бога не имеет". Это не мое выражение. Это выражение одного
купца из старообрядцев, с которым я встретился, когда ездил. Он, правда, не
так выразился, он сказал: "Кто от родной земли отказался, тот и от бога
своего отказался". Ведь подумать только, что у нас образованнейшие люди в
хлыстовщину даже пускались... Да и чем, впрочем, в таком случае хлыстовщина
хуже чем нигилизм, иезуитизм, атеизм? Даже, может, и поглубже еще! Но вот до
чего доходила тоска!.. Откройте жаждущим и воспаленным Колумбовым спутникам
берег "Нового Света", откройте русскому человеку русский "Свет", дайте
отыскать ему это золото, это сокровище, сокрытое от него в земле! Покажите
ему в будущем обновление всего человечества и воскресение его, может быть,
одною только русскою мыслью, русским богом и Христом, и увидите, какой
исполин могучий и правдивый, мудрый и кроткий, вырастет пред изумленным
миром, изумленным и испуганным, потому что они ждут от нас одного лишь меча,
меча и насилия, потому что они представить себе нас не могут, судя по себе,
без варварства. И это до сих пор, и это чем дальше, тем больше! И...
Но тут вдруг случилось одно событие, и речь оратора прервалась самым
неожиданным образом.
Вся эта дикая тирада, весь этот наплыв странных и беспокойных слов и
беспорядочно восторженных мыслей, как бы толкавшихся в какой-то суматохе и
перескакивавших одна через другую, все это предрекало что-то опасное, что-то
особенное в настроении так внезапно вскипевшего, повидимому ни с того ни с
сего, молодого человека. Из присутствовавших в гостиной все знавшие князя
боязливо (а иные и со стыдом) дивились его выходке, столь несогласовавшейся
со всегдашнею и даже робкою его сдержанностью, с редким и особенным тактом
его в иных случаях, и с инстинктивным чутьем высших приличий. Понять не
могли отчего это вышло: не известие же о Павлищеве было причиной. В дамском
углу смотрели на него, как на помешавшегося, а Белоконская призналась потом,
что еще минуту, и она уже хотела спасаться". "Старички" почти потерялись от
первого изумления; генерал-начальник недовольна и строго смотрел с своего
стула. Техник-полковник сидел в совершенной неподвижности. Немчик даже
побледнел, но все еще улыбался своею фальшивой улыбкой, поглядывая на
других: как другие отзовутся? Впрочем, все это и "весь скандал" могли бы
разрешиться самым обыкновенным и естественным способом, может быть, даже
чрез минуту; удивленный чрезвычайно, но раньше прочих спохватившийся, Иван
Федорович уже несколько раз пробовал было остановить князя; не достигнув
успеха, он пробирался теперь к нему с целями твердыми и решительными. Еще
минута и, если уж так бы понадобилось, то он, может быть, решился бы
дружески вывести князя, под предлогом его болезни, что, может быть, и
действительно было правда, и чему очень верил про себя Иван Федорович... Но
дело обернулось другим о
иезуиты, а и из боли духовной, из жажды духовной, из тоски по высшему делу,
по крепкому берегу, по родине, в которую веровать перестали, потому что
никогда ее и не знали! Атеистом же так легко сделаться русскому человеку,
легче чем всем остальным во всем мире! И наши не просто становятся
атеистами, а непременно уверуют в атеизм, как бы в новую веру, никак и не
замечая, что уверовали в нуль. Такова наша жажда! "Кто почвы под собой не
имеет, тот и бога не имеет". Это не мое выражение. Это выражение одного
купца из старообрядцев, с которым я встретился, когда ездил. Он, правда, не
так выразился, он сказал: "Кто от родной земли отказался, тот и от бога
своего отказался". Ведь подумать только, что у нас образованнейшие люди в
хлыстовщину даже пускались... Да и чем, впрочем, в таком случае хлыстовщина
хуже чем нигилизм, иезуитизм, атеизм? Даже, может, и поглубже еще! Но вот до
чего доходила тоска!.. Откройте жаждущим и воспаленным Колумбовым спутникам
берег "Нового Света", откройте русскому человеку русский "Свет", дайте
отыскать ему это золото, это сокровище, сокрытое от него в земле! Покажите
ему в будущем обновление всего человечества и воскресение его, может быть,
одною только русскою мыслью, русским богом и Христом, и увидите, какой
исполин могучий и правдивый, мудрый и кроткий, вырастет пред изумленным
миром, изумленным и испуганным, потому что они ждут от нас одного лишь меча,
меча и насилия, потому что они представить себе нас не могут, судя по себе,
без варварства. И это до сих пор, и это чем дальше, тем больше! И...
Но тут вдруг случилось одно событие, и речь оратора прервалась самым
неожиданным образом.
Вся эта дикая тирада, весь этот наплыв странных и беспокойных слов и
беспорядочно восторженных мыслей, как бы толкавшихся в какой-то суматохе и
перескакивавших одна через другую, все это предрекало что-то опасное, что-то
особенное в настроении так внезапно вскипевшего, повидимому ни с того ни с
сего, молодого человека. Из присутствовавших в гостиной все знавшие князя
боязливо (а иные и со стыдом) дивились его выходке, столь несогласовавшейся
со всегдашнею и даже робкою его сдержанностью, с редким и особенным тактом
его в иных случаях, и с инстинктивным чутьем высших приличий. Понять не
могли отчего это вышло: не известие же о Павлищеве было причиной. В дамском
углу смотрели на него, как на помешавшегося, а Белоконская призналась потом,
что еще минуту, и она уже хотела спасаться". "Старички" почти потерялись от
первого изумления; генерал-начальник недовольна и строго смотрел с своего
стула. Техник-полковник сидел в совершенной неподвижности. Немчик даже
побледнел, но все еще улыбался своею фальшивой улыбкой, поглядывая на
других: как другие отзовутся? Впрочем, все это и "весь скандал" могли бы
разрешиться самым обыкновенным и естественным способом, может быть, даже
чрез минуту; удивленный чрезвычайно, но раньше прочих спохватившийся, Иван
Федорович уже несколько раз пробовал было остановить князя; не достигнув
успеха, он пробирался теперь к нему с целями твердыми и решительными. Еще
минута и, если уж так бы понадобилось, то он, может быть, решился бы
дружески вывести князя, под предлогом его болезни, что, может быть, и
действительно было правда, и чему очень верил про себя Иван Федорович... Но
дело обернулось другим о