лся в его лицо и
все еще не в силах был почему-то заговорить, ему дух спирало; лицо старика
ему так нравилось.
- Как? - пробормотал он наконец: - вы прощаете меня в самом деле? И...
вы, Лизавета Прокофьевна?
Смех усилился, у князя выступили на глазах слезы; он не верил себе и
был очарован.
- Конечно, ваза была прекрасная. Я ее помню здесь уже лет пятнадцать,
да... пятнадцать... - произнес было Иван Петрович.
- Ну, вот беда какая! И человеку конец приходит, а туг из-за глиняного
горшка! - громко сказала Лизавета Прокофьевна: - неужто уж ты так испугался,
Лев Николаич? - даже с боязнью прибавила она: - полно, голубчик, полно;
пугаешь ты меня в самом деле.
- И за все прощаете? За все, кроме вазы? - встал было князь вдруг с
места, но старичок тотчас же опять притянул его за руку. Он не хотел
упускать его.
- C'est trиs curieux et c'est trиs sйrieux! - шепнул он через стол
Ивану Петровичу, впрочем, довольно громко; князь, может, и слышал.
- Так я вас никого не оскорбил? Вы не поверите, как я счастлив от этой
мысли; но так и должно быть! Разве мог я здесь кого-нибудь оскорбить? Я
опять оскорблю вас, если так подумаю.
- Успокойтесь, мой друг, это - преувеличение. И вам вовсе не за что так
благодарить; это чувство прекрасное, но преувеличенное.
- Я вас не благодарю, я только... любуюсь вами, я счастлив, глядя на
вас; может быть, я говорю глупо, но - мне говорить надо, надо объяснить...
даже хоть из уважения к самому себе.
Все в нем было порывисто, смутно и лихорадочно; очень может быть, что
слова, которые он выговаривал, были часто не те, которые он хотел сказать.
Взглядом он как бы спрашивал: можно ли ему говорить? Взгляд его упал на
Белоконскую.
- Ничего, батюшка, продолжай, продолжай, только не задыхайся, -
заметила она, - ты и давеча с одышки начал и вот до чего дошел; а говорить
не бойся: эти господа и почудней тебя видывали, не удивишь, а ты еще и не
бог знает как мудрен, только вот вазу-то разбил, да напугал.
Князь улыбаясь ее выслушал.
- Ведь это вы, - обратился он вдруг к старичку, - ведь это вы студента
Подкумова и чиновника Швабрина три месяца назад от ссылки спасли?
Старичок даже покраснел немного и пробормотал, что надо бы успокоиться.
- Ведь это я про вас слышал, - обратился он тотчас же к Ивану
Петровичу, - в -ской губернии, что вы погоревшим мужикам вашим, уже вольным
и наделавшим вам неприятностей, даром дали лесу обстроиться?
- Ну, это пре-у-ве-личение, - пробормотал Иван Петрович, впрочем,
приятно приосанившись; но на этот раз он был совершенно прав, что "это
преувеличение"; это был только неверный слух, дошедший до князя.
- А вы, княгиня, - обратился он вдруг к Белоконской со светлою улыбкой,
- разве не вы, полгода назад, приняли меня в Москве как родного сына, по
письму Лизаветы Прокофьевны, и действительно, как родному сыну, один совет
дали, который я никогда не забуду. Помните?
- Что ты на стены-то лезешь? - досадливо проговорила Белоконская: -
человек ты добрый, да смешной: два гроша тебе дадут, а ты благодаришь точно
жизнь спасли. Ты думаешь это похвально, ан это противно.
Она было уж совсем рассердилась, но вдруг рассмеялась, и на этот раз
добрым смехом. Просветлело лицо и Лизаветы Прокофьевны; просиял и Иван
Федорович.
- Я говорил, что Лев Николаевич человек...
все еще не в силах был почему-то заговорить, ему дух спирало; лицо старика
ему так нравилось.
- Как? - пробормотал он наконец: - вы прощаете меня в самом деле? И...
вы, Лизавета Прокофьевна?
Смех усилился, у князя выступили на глазах слезы; он не верил себе и
был очарован.
- Конечно, ваза была прекрасная. Я ее помню здесь уже лет пятнадцать,
да... пятнадцать... - произнес было Иван Петрович.
- Ну, вот беда какая! И человеку конец приходит, а туг из-за глиняного
горшка! - громко сказала Лизавета Прокофьевна: - неужто уж ты так испугался,
Лев Николаич? - даже с боязнью прибавила она: - полно, голубчик, полно;
пугаешь ты меня в самом деле.
- И за все прощаете? За все, кроме вазы? - встал было князь вдруг с
места, но старичок тотчас же опять притянул его за руку. Он не хотел
упускать его.
- C'est trиs curieux et c'est trиs sйrieux! - шепнул он через стол
Ивану Петровичу, впрочем, довольно громко; князь, может, и слышал.
- Так я вас никого не оскорбил? Вы не поверите, как я счастлив от этой
мысли; но так и должно быть! Разве мог я здесь кого-нибудь оскорбить? Я
опять оскорблю вас, если так подумаю.
- Успокойтесь, мой друг, это - преувеличение. И вам вовсе не за что так
благодарить; это чувство прекрасное, но преувеличенное.
- Я вас не благодарю, я только... любуюсь вами, я счастлив, глядя на
вас; может быть, я говорю глупо, но - мне говорить надо, надо объяснить...
даже хоть из уважения к самому себе.
Все в нем было порывисто, смутно и лихорадочно; очень может быть, что
слова, которые он выговаривал, были часто не те, которые он хотел сказать.
Взглядом он как бы спрашивал: можно ли ему говорить? Взгляд его упал на
Белоконскую.
- Ничего, батюшка, продолжай, продолжай, только не задыхайся, -
заметила она, - ты и давеча с одышки начал и вот до чего дошел; а говорить
не бойся: эти господа и почудней тебя видывали, не удивишь, а ты еще и не
бог знает как мудрен, только вот вазу-то разбил, да напугал.
Князь улыбаясь ее выслушал.
- Ведь это вы, - обратился он вдруг к старичку, - ведь это вы студента
Подкумова и чиновника Швабрина три месяца назад от ссылки спасли?
Старичок даже покраснел немного и пробормотал, что надо бы успокоиться.
- Ведь это я про вас слышал, - обратился он тотчас же к Ивану
Петровичу, - в -ской губернии, что вы погоревшим мужикам вашим, уже вольным
и наделавшим вам неприятностей, даром дали лесу обстроиться?
- Ну, это пре-у-ве-личение, - пробормотал Иван Петрович, впрочем,
приятно приосанившись; но на этот раз он был совершенно прав, что "это
преувеличение"; это был только неверный слух, дошедший до князя.
- А вы, княгиня, - обратился он вдруг к Белоконской со светлою улыбкой,
- разве не вы, полгода назад, приняли меня в Москве как родного сына, по
письму Лизаветы Прокофьевны, и действительно, как родному сыну, один совет
дали, который я никогда не забуду. Помните?
- Что ты на стены-то лезешь? - досадливо проговорила Белоконская: -
человек ты добрый, да смешной: два гроша тебе дадут, а ты благодаришь точно
жизнь спасли. Ты думаешь это похвально, ан это противно.
Она было уж совсем рассердилась, но вдруг рассмеялась, и на этот раз
добрым смехом. Просветлело лицо и Лизаветы Прокофьевны; просиял и Иван
Федорович.
- Я говорил, что Лев Николаевич человек...