человек... одним словом,
только бы вот не задыхался, как княгиня заметила... - пробормотал генерал в
радостном упоении, повторяя поразившие его слова Белоконской.
Одна Аглая была как-то грустна; но лицо ее все еще пылало, может быть,
и негодованием.
- Он, право, очень мил, - пробормотал опять старичок Ивану Петровичу.
- Я вошел сюда с мукой в сердце, - продолжал князь, все с каким-то
возраставшим смятением, все быстрее и быстрее, все чуднее и одушевленнее, -
я... я боялся вас, боялся и себя. Всего более себя. Возвращаясь сюда, в
Петербург, я дал себе слово непременно увидеть наших первых людей, старших,
исконных, к которым сам принадлежу, между которыми сам из первых по роду.
Ведь я теперь с такими же князьями, как сам, сижу, ведь так? Я хотел вас
узнать, и это было надо; очень, очень надо!.. Я всегда слышал про вас
слишком много дурного, больше чем хорошего, о мелочности и исключительности
ваших интересов, об отсталости, о мелкой образованности, о смешных
привычках, - о, ведь так много о вас пишут и говорят! Я с любопытством шел
сюда сегодня, со смятением: мне надо было видеть самому и лично убедиться:
действительно ли весь этот верхний слой русских людей уж никуда не годится,
отжил свое время, иссяк исконною жизнью и только способен умереть, но все
еще в мелкой завистливой борьбе с людьми... будущими, мешая им, не замечая,
что сам умирает? Я и прежде не верил этому мнению вполне, потому что у нас и
сословия-то высшего никогда не бывало, разве придворное, по мундиру, или...
по случаю, а теперь уж и совсем исчезло, ведь так, ведь так?
- Ну, это вовсе не так, - язвительно рассмеялся Иван Петрович.
- Ну, опять застучал! - не утерпела и проговорила Белоконская.
- Laissez le dire, он весь даже дрожит, - предупредил опять старичок
вполголоса.
Князь был решительно вне себя.
- И что ж? Я увидел людей изящных, простодушных, умных; я увидел
старца, который ласкает и выслушивает мальчика, как я; вижу людей, способных
понимать и прощать, людей русских и добрых, почти таких же добрых и
сердечных, каких я встретил там, почти не хуже. Судите же, как радостно я
был удивлен! О, позвольте мне это высказать! Я много слышал и сам очень
верил, что в свете все манера, все дряхлая форма, а сущность иссякла; но
ведь я сам теперь вижу, что этого быть не может у нас; это где-нибудь, а
только не у нас. Неужели же вы все теперь иезуиты и обманщики? Я слышал, как
давеча рассказывал князь N.. разве это не простодушный, не вдохновенный
юмор, разве это не истинное добродушие? Разве такие слова могут выходить из
уст человека... мертвого, с иссохшим сердцем и талантом? Разве мертвецы
могли бы обойтись со мной, как вы обошлись? Разве это не материал... для
будущего, для надежд? Разве такие люди могут не понять и отстать?
- Еще раз прошу, успокойтесь, мой милый, мы обо всем этом в другой раз,
и я с удовольствием... - усмехнулся "сановник".
Иван Петрович крякнул и поворотился в своих креслах.
Иван Федорович зашевелился; генерал-начальник разговаривал с супругой
сановника, не обращая уже ни малейшего внимания на князя; но супруга
сановника часто вслушивалась и поглядывала.
- Нет, знаете, лучше уж мне говорить! - с новым лихорадочным порывом
продолжал князь, как-то особенно доверчиво и даже конфиденциально обращаясь
к старичку. - Мне Аглая Ивановна з
только бы вот не задыхался, как княгиня заметила... - пробормотал генерал в
радостном упоении, повторяя поразившие его слова Белоконской.
Одна Аглая была как-то грустна; но лицо ее все еще пылало, может быть,
и негодованием.
- Он, право, очень мил, - пробормотал опять старичок Ивану Петровичу.
- Я вошел сюда с мукой в сердце, - продолжал князь, все с каким-то
возраставшим смятением, все быстрее и быстрее, все чуднее и одушевленнее, -
я... я боялся вас, боялся и себя. Всего более себя. Возвращаясь сюда, в
Петербург, я дал себе слово непременно увидеть наших первых людей, старших,
исконных, к которым сам принадлежу, между которыми сам из первых по роду.
Ведь я теперь с такими же князьями, как сам, сижу, ведь так? Я хотел вас
узнать, и это было надо; очень, очень надо!.. Я всегда слышал про вас
слишком много дурного, больше чем хорошего, о мелочности и исключительности
ваших интересов, об отсталости, о мелкой образованности, о смешных
привычках, - о, ведь так много о вас пишут и говорят! Я с любопытством шел
сюда сегодня, со смятением: мне надо было видеть самому и лично убедиться:
действительно ли весь этот верхний слой русских людей уж никуда не годится,
отжил свое время, иссяк исконною жизнью и только способен умереть, но все
еще в мелкой завистливой борьбе с людьми... будущими, мешая им, не замечая,
что сам умирает? Я и прежде не верил этому мнению вполне, потому что у нас и
сословия-то высшего никогда не бывало, разве придворное, по мундиру, или...
по случаю, а теперь уж и совсем исчезло, ведь так, ведь так?
- Ну, это вовсе не так, - язвительно рассмеялся Иван Петрович.
- Ну, опять застучал! - не утерпела и проговорила Белоконская.
- Laissez le dire, он весь даже дрожит, - предупредил опять старичок
вполголоса.
Князь был решительно вне себя.
- И что ж? Я увидел людей изящных, простодушных, умных; я увидел
старца, который ласкает и выслушивает мальчика, как я; вижу людей, способных
понимать и прощать, людей русских и добрых, почти таких же добрых и
сердечных, каких я встретил там, почти не хуже. Судите же, как радостно я
был удивлен! О, позвольте мне это высказать! Я много слышал и сам очень
верил, что в свете все манера, все дряхлая форма, а сущность иссякла; но
ведь я сам теперь вижу, что этого быть не может у нас; это где-нибудь, а
только не у нас. Неужели же вы все теперь иезуиты и обманщики? Я слышал, как
давеча рассказывал князь N.. разве это не простодушный, не вдохновенный
юмор, разве это не истинное добродушие? Разве такие слова могут выходить из
уст человека... мертвого, с иссохшим сердцем и талантом? Разве мертвецы
могли бы обойтись со мной, как вы обошлись? Разве это не материал... для
будущего, для надежд? Разве такие люди могут не понять и отстать?
- Еще раз прошу, успокойтесь, мой милый, мы обо всем этом в другой раз,
и я с удовольствием... - усмехнулся "сановник".
Иван Петрович крякнул и поворотился в своих креслах.
Иван Федорович зашевелился; генерал-начальник разговаривал с супругой
сановника, не обращая уже ни малейшего внимания на князя; но супруга
сановника часто вслушивалась и поглядывала.
- Нет, знаете, лучше уж мне говорить! - с новым лихорадочным порывом
продолжал князь, как-то особенно доверчиво и даже конфиденциально обращаясь
к старичку. - Мне Аглая Ивановна з