N., Евгений
Павлович, князь Щ., девицы, все прервали разговор и слушали. Казалось, Аглая
была испугана, Лизавета же Прокофьевна просто струсила. Странны были и они,
дочки с маменькой: они же предположили и решили, что князю бы лучше
просидеть вечер молча; но только что увидали его в углу, в полнейшем
уединении и совершенно довольного своею участью, как тотчас же и
растревожились. Александра уж хотела пойти к нему и осторожно, через всю
комнату, присоединиться к их компании, то-есть к компании князя N., подле
Белоконской. И вот только что князь сам заговорил, они еще более
растревожились.
- Что превосходнейший человек, то вы правы, - внушительно, и уже не
улыбаясь, произнес Иван Петрович, - да, да... это был человек прекрасный!
Прекрасный и достойный, - прибавил он, помолчав. - Достойный даже, можно
сказать, всякого уважения, - прибавил он еще внушительнее после третьей
остановки, - и... и очень даже приятно видеть с вашей стороны...
- Не с этим ли Павлищевым история вышла какая-то... странная... с
аббатом... с аббатом... забыл с каким аббатом, только все тогда что-то
рассказывали, - произнес, как бы припоминая, "сановник".
- С аббатом Гуро, иезуитом, - напомнил Иван Петрович, - да-с, вот-с
превосходнейшие-то люди наши и достойнейшие-то! Потому что все-таки человек
был родовой, с состоянием, камергер и если бы... продолжал служить... И вот
бросает вдруг службу и все, чтобы перейти в католицизм и стать иезуитом, да
еще чуть не открыто, с восторгом каким-то. Право, кстати умер... да; тогда
все говорили...
Князь был вне себя.
- Павлищев... Павлищев перешел в католицизм? Быть этого не может! -
вскричал он в ужасе.
- Ну, "быть не может"! - солидно прошамкал Иван Петрович: - это уж
много сказать и, согласитесь, мой милый князь, сами... Впрочем, вы так
цените покойного... действительно, человек был добрейший, чему я и
приписываю, в главных чертах, успех этого пройдохи Гуро. Но вы меня
спросите, меня, сколько хлопот и возни у меня потом было по этому делу... и
именно с этим самым Гуро! Представьте, - обратился он вдруг к старичку, -
они даже претензии по завещанию хотели выставить, и мне даже приходилось
тогда прибегать к самым, то-есть, энергическим мерам... чтобы вразумить...
потому что мастера дела! У-ди-вительные! Но, слава богу, это происходило в
Москве, я тотчас к графу, и мы их... вразумили...
- Вы не поверите, как вы меня огорчили и поразили! - вскричал опять
князь.
- Жалею; но в сущности все это, собственно говоря, пустяки и пустяками
бы кончилось, как и всегда; я уверен. Прошлым летом, - обратился он опять к
старичку, - графиня К. тоже, говорят, пошла в какой-то католический
монастырь за границей; наши как-то не выдерживают, если раз поддадутся
этим... пронырам... особенно за границей.
- Это все от нашей, я думаю... усталости, - авторитетно промямлил
старичок; - ну, и манера у них проповедывать... изящная, своя... и напугать
умеют. Меня тоже в тридцать втором году, в Вене, напугали, уверяю вас;
только я не поддался и убежал от них, ха-ха! Право от них убежал...
- Я слышала, что ты тогда, батюшка, с красавицей графиней Ливицкой из
Вены в Париж убежал, свой пост бросил, а не от иезуита, - вставила вдруг
Белоконская.
- Ну, да ведь от иезуита же, все-таки выходит
Павлович, князь Щ., девицы, все прервали разговор и слушали. Казалось, Аглая
была испугана, Лизавета же Прокофьевна просто струсила. Странны были и они,
дочки с маменькой: они же предположили и решили, что князю бы лучше
просидеть вечер молча; но только что увидали его в углу, в полнейшем
уединении и совершенно довольного своею участью, как тотчас же и
растревожились. Александра уж хотела пойти к нему и осторожно, через всю
комнату, присоединиться к их компании, то-есть к компании князя N., подле
Белоконской. И вот только что князь сам заговорил, они еще более
растревожились.
- Что превосходнейший человек, то вы правы, - внушительно, и уже не
улыбаясь, произнес Иван Петрович, - да, да... это был человек прекрасный!
Прекрасный и достойный, - прибавил он, помолчав. - Достойный даже, можно
сказать, всякого уважения, - прибавил он еще внушительнее после третьей
остановки, - и... и очень даже приятно видеть с вашей стороны...
- Не с этим ли Павлищевым история вышла какая-то... странная... с
аббатом... с аббатом... забыл с каким аббатом, только все тогда что-то
рассказывали, - произнес, как бы припоминая, "сановник".
- С аббатом Гуро, иезуитом, - напомнил Иван Петрович, - да-с, вот-с
превосходнейшие-то люди наши и достойнейшие-то! Потому что все-таки человек
был родовой, с состоянием, камергер и если бы... продолжал служить... И вот
бросает вдруг службу и все, чтобы перейти в католицизм и стать иезуитом, да
еще чуть не открыто, с восторгом каким-то. Право, кстати умер... да; тогда
все говорили...
Князь был вне себя.
- Павлищев... Павлищев перешел в католицизм? Быть этого не может! -
вскричал он в ужасе.
- Ну, "быть не может"! - солидно прошамкал Иван Петрович: - это уж
много сказать и, согласитесь, мой милый князь, сами... Впрочем, вы так
цените покойного... действительно, человек был добрейший, чему я и
приписываю, в главных чертах, успех этого пройдохи Гуро. Но вы меня
спросите, меня, сколько хлопот и возни у меня потом было по этому делу... и
именно с этим самым Гуро! Представьте, - обратился он вдруг к старичку, -
они даже претензии по завещанию хотели выставить, и мне даже приходилось
тогда прибегать к самым, то-есть, энергическим мерам... чтобы вразумить...
потому что мастера дела! У-ди-вительные! Но, слава богу, это происходило в
Москве, я тотчас к графу, и мы их... вразумили...
- Вы не поверите, как вы меня огорчили и поразили! - вскричал опять
князь.
- Жалею; но в сущности все это, собственно говоря, пустяки и пустяками
бы кончилось, как и всегда; я уверен. Прошлым летом, - обратился он опять к
старичку, - графиня К. тоже, говорят, пошла в какой-то католический
монастырь за границей; наши как-то не выдерживают, если раз поддадутся
этим... пронырам... особенно за границей.
- Это все от нашей, я думаю... усталости, - авторитетно промямлил
старичок; - ну, и манера у них проповедывать... изящная, своя... и напугать
умеют. Меня тоже в тридцать втором году, в Вене, напугали, уверяю вас;
только я не поддался и убежал от них, ха-ха! Право от них убежал...
- Я слышала, что ты тогда, батюшка, с красавицей графиней Ливицкой из
Вены в Париж убежал, свой пост бросил, а не от иезуита, - вставила вдруг
Белоконская.
- Ну, да ведь от иезуита же, все-таки выходит