"друзьями дома" и между
собой, - были однако же далеко не такими друзьями ни дому, ни между собой,
какими принял их князь, только что его представили и познакомили с ними. Тут
были люди, которые никогда и ни за что не признали бы Епанчиных хоть
сколько-нибудь себе равными. Тут были люди даже совершенно ненавидевшие
друга друга; старуха Белоконская всю жизнь свою "презирала" жену
"старичка-сановника", а та, в свою очередь, далеко не любила Лизавету
Прокофьевну. Этот "сановник", муж ее, почему-то покровитель Епанчиных с
самой их молодости, председательствовавший тут же, был до того громадным
лицом в глазах Ивана Федоровича, что тот кроме благоговения и страху ничего
не мог ощущать в его присутствии, и даже презирал бы себя искренно, если бы
хоть одну минуту почел себя ему равным, а его не Юпитером Олимпийским. Были
тут люди, не встречавшиеся друг с другом по нескольку лет и не ощущавшие
друг к другу ничего, кроме равнодушия, если не отвращения, но встретившиеся
теперь как будто вчера еще только виделись в самой дружеской и приятной
компании. Впрочем, собрание было немногочисленное. Кроме Белоконской и
"старичка-сановника", в самом деле важного лица, кроме его супруги, тут был,
во-первых, один очень солидный военный генерал, барон или граф, с немецким
именем, - человек чрезвычайной молчаливости, с репутацией удивительного
знания правительственных дел и чуть ли даже не с репутацией учености, - один
из тех олимпийцев-администраторов, которые знают все, "кроме разве самой
России", человек, говорящий в пять лет по одному "замечательному по глубине
своей" изречению, но впрочем такому, которое непременно входит в поговорку,
и о котором узнается даже в самом чрезвычайном кругу; один из тех
начальствующих чиновников, которые обыкновенно после чрезвычайно
продолжительной (даже до странности) службы, умирают в больших чинах, на
прекрасных местах и с большими деньгами, хотя и без больших подвигов и даже
с некоторою враждебностью к подвигам. Этот генерал был непосредственный
начальник Ивана Федоровича по службе и которого тот, по горячности своего
благодарного сердца и даже по особенному самолюбию, считал своим
благодетелем, но который отнюдь не считал себя благодетелем Ивана
Федоровича, относился к нему совершенно спокойно, хотя и с удовольствием
пользовался многоразличными его услугами, и сейчас же заместил бы его другим
чиновником, если б это потребовалось какими-нибудь соображениями, даже вовсе
и не высшими. Тут был еще один пожилой, важный барин, как будто даже и
родственник Лизаветы Прокофьевны, хотя это было решительно несправедливо;
человек, в хорошем чине и звании, человек богатый и родовой плотный собою и
очень хорошего здоровья, большой говорун и даже имевший репутацию человека
недовольного (хотя, впрочем, в самом позволительном смысле слова), человека
даже желчного (но и это в нем было приятно), с замашками английских
аристократов и с английскими вкусами (относительно, например, кровавого
ростбифа, лошадиной упряжи, лакеев и пр.). Он был большим другом
"сановника", развлекал его, и кроме того, Лизавета Прокофьевна почему-то
питала одну странную мысль, что этот пожилой господин (человек несколько
легкомысленный и отчасти любитель женского пола) вдруг да и вздумает
осчастливить Александру своим предложени
собой, - были однако же далеко не такими друзьями ни дому, ни между собой,
какими принял их князь, только что его представили и познакомили с ними. Тут
были люди, которые никогда и ни за что не признали бы Епанчиных хоть
сколько-нибудь себе равными. Тут были люди даже совершенно ненавидевшие
друга друга; старуха Белоконская всю жизнь свою "презирала" жену
"старичка-сановника", а та, в свою очередь, далеко не любила Лизавету
Прокофьевну. Этот "сановник", муж ее, почему-то покровитель Епанчиных с
самой их молодости, председательствовавший тут же, был до того громадным
лицом в глазах Ивана Федоровича, что тот кроме благоговения и страху ничего
не мог ощущать в его присутствии, и даже презирал бы себя искренно, если бы
хоть одну минуту почел себя ему равным, а его не Юпитером Олимпийским. Были
тут люди, не встречавшиеся друг с другом по нескольку лет и не ощущавшие
друг к другу ничего, кроме равнодушия, если не отвращения, но встретившиеся
теперь как будто вчера еще только виделись в самой дружеской и приятной
компании. Впрочем, собрание было немногочисленное. Кроме Белоконской и
"старичка-сановника", в самом деле важного лица, кроме его супруги, тут был,
во-первых, один очень солидный военный генерал, барон или граф, с немецким
именем, - человек чрезвычайной молчаливости, с репутацией удивительного
знания правительственных дел и чуть ли даже не с репутацией учености, - один
из тех олимпийцев-администраторов, которые знают все, "кроме разве самой
России", человек, говорящий в пять лет по одному "замечательному по глубине
своей" изречению, но впрочем такому, которое непременно входит в поговорку,
и о котором узнается даже в самом чрезвычайном кругу; один из тех
начальствующих чиновников, которые обыкновенно после чрезвычайно
продолжительной (даже до странности) службы, умирают в больших чинах, на
прекрасных местах и с большими деньгами, хотя и без больших подвигов и даже
с некоторою враждебностью к подвигам. Этот генерал был непосредственный
начальник Ивана Федоровича по службе и которого тот, по горячности своего
благодарного сердца и даже по особенному самолюбию, считал своим
благодетелем, но который отнюдь не считал себя благодетелем Ивана
Федоровича, относился к нему совершенно спокойно, хотя и с удовольствием
пользовался многоразличными его услугами, и сейчас же заместил бы его другим
чиновником, если б это потребовалось какими-нибудь соображениями, даже вовсе
и не высшими. Тут был еще один пожилой, важный барин, как будто даже и
родственник Лизаветы Прокофьевны, хотя это было решительно несправедливо;
человек, в хорошем чине и звании, человек богатый и родовой плотный собою и
очень хорошего здоровья, большой говорун и даже имевший репутацию человека
недовольного (хотя, впрочем, в самом позволительном смысле слова), человека
даже желчного (но и это в нем было приятно), с замашками английских
аристократов и с английскими вкусами (относительно, например, кровавого
ростбифа, лошадиной упряжи, лакеев и пр.). Он был большим другом
"сановника", развлекал его, и кроме того, Лизавета Прокофьевна почему-то
питала одну странную мысль, что этот пожилой господин (человек несколько
легкомысленный и отчасти любитель женского пола) вдруг да и вздумает
осчастливить Александру своим предложени