обственные руки, чтоб
услужить... но рассудил лучше там услужить и обо всем объявить
благороднейшей матери... так как и прежде однажды письмом известил,
анонимным; и когда написал давеча на бумажке, предварительно, прося приема,
в восемь часов двадцать минут, тоже подписался: "ваш тайный корреспондент";
тотчас допустили, немедленно, даже с усиленною поспешностью задним ходом...
к благороднейшей матери.
- Ну?..
- А там уж известно-с, чуть не прибила-с; то-есть чуть-чуть-с, так что
даже, можно считать, почти что и прибила-с. А письмо мне шваркнула. Правда,
хотела было у себя удержать, - видел, заметил, - но раздумала и шваркнула:
"коли тебе, такому, доверили передать, так и передай"... Обиделась даже. Уж
коли предо мной не постыдилась сказать, то, значит, обиделась. Характером
вспыльчивы!
- Где же письмо-то теперь?
- Да все у меня же, вот-с!
И он передал князю записку Аглаи к Гавриле Ардалионовичу, которую тот с
торжеством, в это же утро, два часа спустя, показал сестре.
- Это письмо не может оставаться у вас.
- Вам, вам! Вам и приношу-с, - с жаром подхватил Лебедев, - теперь
опять ваш, весь ваш с головы до сердца, слуга-с, после мимолетной измены-с!
Казните сердце, пощадите бороду, как сказал Томас Морус... в Англии и в
Великобритании-с. Меа culpa, mea culpa, как говорит Римская папа... то-есть:
он Римский папа, а я его называю: "Римская папа".
- Это письмо должно быть сейчас отослано, - захлопотал князь; - я
передам.
- А не лучше ли, а не лучше ли, благовоспитаннейший князь, а не лучше
ли-с... эфтово-с!
Лебедев сделал странную, умильную гримасу; он ужасно завозился вдруг на
месте, точно его укололи вдруг иголкой, и лукаво подмигивая глазами, делал и
показывал что-то руками.
- Что такое? - грозно спросил князь.
- Предварительно бы вскрыть-с! - прошептал он умилительно и как бы
конфиденциально.
Князь вскочил в такой ярости, что Лебедев пустился было бежать; но
добежав до двери, приостановился, выжидая, не будет ли милости.
- Эх, Лебедев! Можно ли, можно ли доходить до такого низкого
беспорядка, до которого вы дошли? - вскричал князь горестно. Черты Лебедева
прояснились.
- Низок! Низок! - приблизился он тотчас же, со слезами бия себя в
грудь.
- Ведь это мерзости!
- Именно мерзости-с. Настоящее слово-с!
- И что у вас за повадка так... странно поступать? Ведь вы... просто
шпион! Почему вы писали анонимом и тревожили... такую благороднейшую и
добрейшую женщину? Почему, наконец, Аглая Ивановна не имеет права писать
кому ей угодно? Что вы жаловаться, что ли, ходили сегодня? Что вы надеялись
там получить? Что подвинуло вас доносить?
- Единственно из приятного любопытства и... из услужливости благородной
души, да-с! - бормотал Лебедев: - теперь же весь ваш, весь опять! Хоть
повесьте!
- Вы таким, как теперь, и являлись к Лизавете Прокофьевне? - с
отвращением полюбопытствовал князь.
- Нет-с... свежее-с... и даже приличнее-с; это я уже после унижения
достиг... сего вида-с.
- Ну, хорошо, оставьте меня.
Впрочем, эту просьбу надо было повторить несколько раз, прежде чем
гость решился наконец уйти. Уже совсем отворив дверь, он опять воротился,
дошел до средины комнаты на цыпочках и снова начал делать знаки руками,
показывая, как вскрывают письмо; проговори
услужить... но рассудил лучше там услужить и обо всем объявить
благороднейшей матери... так как и прежде однажды письмом известил,
анонимным; и когда написал давеча на бумажке, предварительно, прося приема,
в восемь часов двадцать минут, тоже подписался: "ваш тайный корреспондент";
тотчас допустили, немедленно, даже с усиленною поспешностью задним ходом...
к благороднейшей матери.
- Ну?..
- А там уж известно-с, чуть не прибила-с; то-есть чуть-чуть-с, так что
даже, можно считать, почти что и прибила-с. А письмо мне шваркнула. Правда,
хотела было у себя удержать, - видел, заметил, - но раздумала и шваркнула:
"коли тебе, такому, доверили передать, так и передай"... Обиделась даже. Уж
коли предо мной не постыдилась сказать, то, значит, обиделась. Характером
вспыльчивы!
- Где же письмо-то теперь?
- Да все у меня же, вот-с!
И он передал князю записку Аглаи к Гавриле Ардалионовичу, которую тот с
торжеством, в это же утро, два часа спустя, показал сестре.
- Это письмо не может оставаться у вас.
- Вам, вам! Вам и приношу-с, - с жаром подхватил Лебедев, - теперь
опять ваш, весь ваш с головы до сердца, слуга-с, после мимолетной измены-с!
Казните сердце, пощадите бороду, как сказал Томас Морус... в Англии и в
Великобритании-с. Меа culpa, mea culpa, как говорит Римская папа... то-есть:
он Римский папа, а я его называю: "Римская папа".
- Это письмо должно быть сейчас отослано, - захлопотал князь; - я
передам.
- А не лучше ли, а не лучше ли, благовоспитаннейший князь, а не лучше
ли-с... эфтово-с!
Лебедев сделал странную, умильную гримасу; он ужасно завозился вдруг на
месте, точно его укололи вдруг иголкой, и лукаво подмигивая глазами, делал и
показывал что-то руками.
- Что такое? - грозно спросил князь.
- Предварительно бы вскрыть-с! - прошептал он умилительно и как бы
конфиденциально.
Князь вскочил в такой ярости, что Лебедев пустился было бежать; но
добежав до двери, приостановился, выжидая, не будет ли милости.
- Эх, Лебедев! Можно ли, можно ли доходить до такого низкого
беспорядка, до которого вы дошли? - вскричал князь горестно. Черты Лебедева
прояснились.
- Низок! Низок! - приблизился он тотчас же, со слезами бия себя в
грудь.
- Ведь это мерзости!
- Именно мерзости-с. Настоящее слово-с!
- И что у вас за повадка так... странно поступать? Ведь вы... просто
шпион! Почему вы писали анонимом и тревожили... такую благороднейшую и
добрейшую женщину? Почему, наконец, Аглая Ивановна не имеет права писать
кому ей угодно? Что вы жаловаться, что ли, ходили сегодня? Что вы надеялись
там получить? Что подвинуло вас доносить?
- Единственно из приятного любопытства и... из услужливости благородной
души, да-с! - бормотал Лебедев: - теперь же весь ваш, весь опять! Хоть
повесьте!
- Вы таким, как теперь, и являлись к Лизавете Прокофьевне? - с
отвращением полюбопытствовал князь.
- Нет-с... свежее-с... и даже приличнее-с; это я уже после унижения
достиг... сего вида-с.
- Ну, хорошо, оставьте меня.
Впрочем, эту просьбу надо было повторить несколько раз, прежде чем
гость решился наконец уйти. Уже совсем отворив дверь, он опять воротился,
дошел до средины комнаты на цыпочках и снова начал делать знаки руками,
показывая, как вскрывают письмо; проговори