ем. За этим, самым высшим и
солидным, слоем собрания следовал слой более молодых гостей, хотя и
блестящих тоже весьма изящными качествами. Кроме князя Щ. и Евгения
Павловича, к этому слою принадлежал и известный, очаровательный князь N.,
бывший обольститель и победитель женских сердец во всей Европе, человек
теперь уже лет сорока пяти, все еще прекрасной наружности, удивительно
умевший рассказывать, человек с состоянием, несколько впрочем расстроенным,
и, по привычке, проживавший более за границей. Тут были наконец люди, как
будто составлявшие даже третий особенный слой и которые не принадлежали сами
по себе к "заповедному кругу" общества, но которых, так же как и Епанчиных,
можно было иногда встретить почему-то в этом "заповедном" круге. По
некоторому такту, принятому ими за правило, Епанчины любили смешивать, в
редких случаях бывавших у них званых собраний, общество высшее с людьми слоя
более низшего, с избранными представителями "среднего рода людей", Епанчиных
даже хвалили за это и относились об них, что они понимают свое место и люди
с тактом, а Епанчины гордились таким об них мнением. Одним из представителей
этого среднего рода людей был в этот вечер один техник, полковник, серьезный
человек, весьма близкий приятель князю Щ., и им же введенный к Епанчиным,
человек, впрочем, в обществе молчаливый и носивший на большом указательном
пальце правой руки большой и видный перстень, по всей вероятности,
пожалованный. Тут был наконец даже один литератор-поэт, из немцев, но
русский поэт, и сверх того совершенно приличный, так что его можно было без
опасения ввести в хорошее общество, Он был счастливой наружности, хотя
почему-то несколько отвратительной, лет тридцати восьми, одевался
безукоризненно, принадлежал к семейству немецкому, в высшей степени
буржуазному, но и в высшей степени почтенному; умел пользоваться разными
случаями, пробиться в покровительство высоких людей и удержаться в их
благосклонности. Когда-то он перевел с немецкого какое-то важное сочинение
какого-то важного немецкого поэта, в стихах, умел посвятить свой перевод,
умел похвастаться дружбой с одним знаменитым, но умершим русским поэтом
(есть целый слой писателей, чрезвычайно любящих приписываться печатно в
дружбу к великим, но умершим писателям) и введен был очень недавно к
Епанчиным женой старичка-сановника". Эта барыня слыла за покровительницу
литераторов и ученых и действительно одному или двум писателям доставила
даже пенсион, чрез посредство высокопоставленных лиц, у которых имела
значение. А значение в своем роде она имела. Это была дама, лет сорока пяти
(стало быть, весьма молодая жена для такого старого старичка, как ее муж),
бывшая красавица, любившая и теперь, по мании, свойственной многим
сорокапятилетним дамам, одеваться слишком уже пышно; ума была небольшого а
знания литературы весьма сомнительного. Но покровительство литераторам было
в ней такого же рода манией как пышно одеваться. Ей посвящалось много
сочинений и переводов; два-три писателя, с ее позволения, напечатали свои,
писанные ими к ней, письма о чрезвычайно важных предметах... И вот все-то
это общество князь принял за самую чистую монету, за чистейшее золото, без
лигатуры. Впрочем, все эти люди были тоже, как нарочно, в самом счастливом
настроении в этот вечер и весьма
солидным, слоем собрания следовал слой более молодых гостей, хотя и
блестящих тоже весьма изящными качествами. Кроме князя Щ. и Евгения
Павловича, к этому слою принадлежал и известный, очаровательный князь N.,
бывший обольститель и победитель женских сердец во всей Европе, человек
теперь уже лет сорока пяти, все еще прекрасной наружности, удивительно
умевший рассказывать, человек с состоянием, несколько впрочем расстроенным,
и, по привычке, проживавший более за границей. Тут были наконец люди, как
будто составлявшие даже третий особенный слой и которые не принадлежали сами
по себе к "заповедному кругу" общества, но которых, так же как и Епанчиных,
можно было иногда встретить почему-то в этом "заповедном" круге. По
некоторому такту, принятому ими за правило, Епанчины любили смешивать, в
редких случаях бывавших у них званых собраний, общество высшее с людьми слоя
более низшего, с избранными представителями "среднего рода людей", Епанчиных
даже хвалили за это и относились об них, что они понимают свое место и люди
с тактом, а Епанчины гордились таким об них мнением. Одним из представителей
этого среднего рода людей был в этот вечер один техник, полковник, серьезный
человек, весьма близкий приятель князю Щ., и им же введенный к Епанчиным,
человек, впрочем, в обществе молчаливый и носивший на большом указательном
пальце правой руки большой и видный перстень, по всей вероятности,
пожалованный. Тут был наконец даже один литератор-поэт, из немцев, но
русский поэт, и сверх того совершенно приличный, так что его можно было без
опасения ввести в хорошее общество, Он был счастливой наружности, хотя
почему-то несколько отвратительной, лет тридцати восьми, одевался
безукоризненно, принадлежал к семейству немецкому, в высшей степени
буржуазному, но и в высшей степени почтенному; умел пользоваться разными
случаями, пробиться в покровительство высоких людей и удержаться в их
благосклонности. Когда-то он перевел с немецкого какое-то важное сочинение
какого-то важного немецкого поэта, в стихах, умел посвятить свой перевод,
умел похвастаться дружбой с одним знаменитым, но умершим русским поэтом
(есть целый слой писателей, чрезвычайно любящих приписываться печатно в
дружбу к великим, но умершим писателям) и введен был очень недавно к
Епанчиным женой старичка-сановника". Эта барыня слыла за покровительницу
литераторов и ученых и действительно одному или двум писателям доставила
даже пенсион, чрез посредство высокопоставленных лиц, у которых имела
значение. А значение в своем роде она имела. Это была дама, лет сорока пяти
(стало быть, весьма молодая жена для такого старого старичка, как ее муж),
бывшая красавица, любившая и теперь, по мании, свойственной многим
сорокапятилетним дамам, одеваться слишком уже пышно; ума была небольшого а
знания литературы весьма сомнительного. Но покровительство литераторам было
в ней такого же рода манией как пышно одеваться. Ей посвящалось много
сочинений и переводов; два-три писателя, с ее позволения, напечатали свои,
писанные ими к ней, письма о чрезвычайно важных предметах... И вот все-то
это общество князь принял за самую чистую монету, за чистейшее золото, без
лигатуры. Впрочем, все эти люди были тоже, как нарочно, в самом счастливом
настроении в этот вечер и весьма