довольны собой. Все они до единого знали,
что делают Епанчиным своим посещением великую честь. Но, увы, князь и не
подозревал таких тонкостей. Он не подозревал, например, что Епанчины, имея в
предположении такой важный шаг, как решение судьбы их дочери, и не посмели
бы не показать его, князя Льва Николаевича, старичку-сановнику, признанному
покровителю их семейства. Старичек же сановник, хотя, с своей стороны,
совершенно спокойно бы перенес известие даже о самом ужасном несчастьи с
Епанчиными - непременно бы обиделся, если б Епанчины помолвили свою дочь без
его совета и, так сказать, без его спросу. Князь N., этот милый, этот
бесспорно остроумный и такого высокого чистосердечия человек, был на высшей
степени убеждения, что он - нечто в роде солнца, взошедшего в эту ночь над
гостиной Епанчиных. Он считал их бесконечно ниже себя, и именно эта
простодушная и благородная мысль и порождала в нем его удивительно-милую
развязность и дружелюбность к этим же самым Епанчиным. Он знал очень хорошо,
что в этот вечер должен непременно что-нибудь рассказать для очарования
общества и готовился к этому даже с некоторым вдохновением. Князь Лев
Николаевич, выслушав потом этот рассказ, сознавал, что не слыхал никогда
ничего подобного такому блестящему юмору и такой удивительной веселости и
наивности, почти трогательной в устах такого Дон-Жуана, как князь N. А между
тем, если б он только ведал, как этот самый рассказ стар, изношен; как
заучен наизусть и как уже истрепался и надоел во всех гостиных, и только у
невинных Епанчиных являлся опять за новость, за внезапное, искреннее и
блестящее воспоминание блестящего и прекрасного человека! Даже, наконец,
немчик-поэтик, хоть и держал себя необыкновенно любезно и скромно, но и тот
чуть не считал себя делающим честь этому дому своим посещением. Но князь не
заметил оборотной стороны, не замечал никакой подкладки. Этой беды Аглая и
не предвидела. Сама она была удивительно хороша собой в этот вечер. Все три
барышни были приодеты, хоть и не очень пышно, и даже как-то особенно
причесаны. Аглая сидела с Евгением Павловичем и необыкновенно дружески с ним
разговаривала и шутила. Евгений Павлович держал себя как бы несколько
солиднее, чем в другое время, тоже, может быть, из уважения к сановникам.
Его, впрочем, в свете уже давно знали; это был там уже свой человек, хотя и
молодой человек. В этот вечер он явился к Епанчиным с крепом на шляпе, и
Белоконская похвалила его за этот креп: другой светский племянник, при
подобных обстоятельствах, может быть, и не надел бы по таком дяде крепа.
Лизавета Прокофьевна тоже была этим довольна, но вообще она казалась как-то
уж слишком озабоченною. Князь заметил, что Аглая раза два на него
внимательно посмотрела и, кажется, осталась им довольною. Мало-по-малу он
становился ужасно счастлив. Давешние "фантастические" мысли и опасения его
(после разговора с Лебедевым) казались ему теперь, при внезапных, но частых
припоминаниях, таким несбыточным, невозможным и даже смешным сном! (И без
того первым, хотя и бессознательным, желанием и влечением его, давеча и во
весь день, - было - как-нибудь сделать так, чтобы не поверить этому сну!)
Говорил он мало, и то только на вопросы, и наконец совсем замолк, сидел и
все слушал, но видимо утопая в наслаждении. Мало-по-малу в нем самом
подготовилось нечто в р
что делают Епанчиным своим посещением великую честь. Но, увы, князь и не
подозревал таких тонкостей. Он не подозревал, например, что Епанчины, имея в
предположении такой важный шаг, как решение судьбы их дочери, и не посмели
бы не показать его, князя Льва Николаевича, старичку-сановнику, признанному
покровителю их семейства. Старичек же сановник, хотя, с своей стороны,
совершенно спокойно бы перенес известие даже о самом ужасном несчастьи с
Епанчиными - непременно бы обиделся, если б Епанчины помолвили свою дочь без
его совета и, так сказать, без его спросу. Князь N., этот милый, этот
бесспорно остроумный и такого высокого чистосердечия человек, был на высшей
степени убеждения, что он - нечто в роде солнца, взошедшего в эту ночь над
гостиной Епанчиных. Он считал их бесконечно ниже себя, и именно эта
простодушная и благородная мысль и порождала в нем его удивительно-милую
развязность и дружелюбность к этим же самым Епанчиным. Он знал очень хорошо,
что в этот вечер должен непременно что-нибудь рассказать для очарования
общества и готовился к этому даже с некоторым вдохновением. Князь Лев
Николаевич, выслушав потом этот рассказ, сознавал, что не слыхал никогда
ничего подобного такому блестящему юмору и такой удивительной веселости и
наивности, почти трогательной в устах такого Дон-Жуана, как князь N. А между
тем, если б он только ведал, как этот самый рассказ стар, изношен; как
заучен наизусть и как уже истрепался и надоел во всех гостиных, и только у
невинных Епанчиных являлся опять за новость, за внезапное, искреннее и
блестящее воспоминание блестящего и прекрасного человека! Даже, наконец,
немчик-поэтик, хоть и держал себя необыкновенно любезно и скромно, но и тот
чуть не считал себя делающим честь этому дому своим посещением. Но князь не
заметил оборотной стороны, не замечал никакой подкладки. Этой беды Аглая и
не предвидела. Сама она была удивительно хороша собой в этот вечер. Все три
барышни были приодеты, хоть и не очень пышно, и даже как-то особенно
причесаны. Аглая сидела с Евгением Павловичем и необыкновенно дружески с ним
разговаривала и шутила. Евгений Павлович держал себя как бы несколько
солиднее, чем в другое время, тоже, может быть, из уважения к сановникам.
Его, впрочем, в свете уже давно знали; это был там уже свой человек, хотя и
молодой человек. В этот вечер он явился к Епанчиным с крепом на шляпе, и
Белоконская похвалила его за этот креп: другой светский племянник, при
подобных обстоятельствах, может быть, и не надел бы по таком дяде крепа.
Лизавета Прокофьевна тоже была этим довольна, но вообще она казалась как-то
уж слишком озабоченною. Князь заметил, что Аглая раза два на него
внимательно посмотрела и, кажется, осталась им довольною. Мало-по-малу он
становился ужасно счастлив. Давешние "фантастические" мысли и опасения его
(после разговора с Лебедевым) казались ему теперь, при внезапных, но частых
припоминаниях, таким несбыточным, невозможным и даже смешным сном! (И без
того первым, хотя и бессознательным, желанием и влечением его, давеча и во
весь день, - было - как-нибудь сделать так, чтобы не поверить этому сну!)
Говорил он мало, и то только на вопросы, и наконец совсем замолк, сидел и
все слушал, но видимо утопая в наслаждении. Мало-по-малу в нем самом
подготовилось нечто в р