могла произойти в эту минуту какая-нибудь необыкновенная польза. Нина
Александровна, видя искренние слезы его, проговорила ему наконец безо
всякого упрека и чуть ли даже не с лаской: "ну, бог с вами, ну, не плачьте,
ну, бог вас простит!" Лебедев был до того поражен этими словами и тоном их,
что во весь этот вечер не хотел уже и отходить от Нины Александровны (и во
все следующие дни, до самой смерти генерала, он почти с утра до ночи
проводил время в их доме). В продолжение дня два раза приходил к Нине
Александровне посланный от Лизаветы Прокофьевны узнать о здоровье больного.
Когда же вечером, в девять часов, князь явился в гостиную Епанчиных, уже
наполненную гостями, Лизавета Прокофьевна тотчас же начала расспрашивать его
о больном, с участием и подробно, и с важностью ответила Белоконской на ее
вопрос: "кто таков больной, и кто такая Нина Александровна?" Князю это очень
понравилось. Сам он, объясняясь с Лизаветой Прокофьевной, говорил
"прекрасно", как выражались потом сестры Аглаи: "скромно, тихо, без лишних
слов, без жестов, с достоинством; вошел прекрасно; одет был превосходно", и
не только не "упал на гладком полу", как боялся накануне, но видимо произвел
на всех даже приятное впечатление.
С своей стороны, усевшись и осмотревшись, он тотчас же заметил, что все
это собрание отнюдь не походило на вчерашние призраки, которыми его напугала
Аглая, или на кошмары, которые ему снились ночью. В первый раз в жизни он
видел уголок того, что называется страшным именем "света". Он давно уже,
вследствие некоторых особенных намерений, соображений и влечений своих,
жаждал проникнуть в этот заколдованный круг людей, и потому был сильно
заинтересован первым впечатлением. Это первое впечатление его было даже
очаровательное. Как-то тотчас и вдруг ему показалось, что все эти люди как
будто так и родились, чтоб быть вместе; что у Епанчиных нет никакого
"вечера" в этот вечер и никаких званых гостей, что все это самые "свои
люди", и что он сам как будто давно уже был их преданным другом и
единомышленником и воротился к ним теперь после недавней разлуки. Обаяние
изящных манер, простоты и кажущегося чистосердечия было почти волшебное. Ему
и в мысль не могло придти, что все это простосердечие и благородство,
остроумие и высокое собственное достоинство есть, может быть, только
великолепная художественная выделка. Большинство гостей состояло даже,
несмотря на внушающую наружность, из довольно пустых людей, которые,
впрочем, и сами не знали, в самодовольстве своем, что многое в них хорошее -
одна выделка, в которой при том они не виноваты, ибо она досталась им
бессознательно и по наследству. Этого князь даже и подозревать не хотел под
обаянием прелести своего первого впечатления. Он видел, например, что этот
старик, этот важный сановник, который по летам годился бы ему в деды, даже
прерывает свой разговор, чтобы выслушать его, такого молодого и неопытного
человека, и не только выслушивает его, но видимо ценит его мнение, так
ласков с ним, так искренно добродушен, а между тем они чужие и видятся всего
в первый раз. Может быть, на горячую восприимчивость князя подействовала
наиболее утонченность этой вежливости. Может быть, он и заранее был слишком
расположен и даже подкуплен к счастливому впечатлению.
А между тем все эти люди, - хотя, конечно, были