ть же свой совет словами он не
осмелился; затем вышел, тихо и ласково улыбаясь.
Все это было чрезвычайно тяжело услышать. Из всего выставлялся один
главный и чрезвычайный факт: то, что Аглая была в большой тревоге, в большой
нерешимости, в большой муке почему-то ("от ревности" прошептал про себя
князь). Выходило тоже, что ее, конечно, смущали и люди недобрые, и уж очень
странно было, что она им так доверялась. Конечно, в этой неопытной, но
горячей и гордой головке созревали какие-то особенные планы, может быть и
пагубные и... ни на что не похожие. Князь был чрезвычайно испуган и в
смущении своем не знал, на что решиться. Надо было непременно что-то
предупредить, он это чувствовал. Он еще раз поглядел на адрес запечатанного
письма; о, тут для него не было сомнений и беспокойств, потому что он верил;
его другое беспокоило в этом письме: он не верил Гавриле Ардалионовичу, И
однако же он сам было решился передать ему это письмо, лично, и уже вышел
для этого из дому, но на дороге раздумал. Почти у самого дома Птицына, как
нарочно, попался Коля, и князь поручил ему передать письмо в руки брата, как
бы прямо от самой Аглаи Ивановны. Коля не расспрашивал и доставил, так что
Ганя и не воображал, что письмо прошло чрез столько станций. Воротясь домой,
князь попросил к себе Веру Лукьяновну, рассказал ей что надо и успокоил ее,
потому что она до сих пор все искала письмо и плакала. Она пришла в ужас,
когда узнала, что письмо унес отец. (Князь узнал от нее уже потом, что она
не раз служила в секрете Рогожину и Аглае Ивановне; ей и в голову не
приходило, что "тут могло быть что-нибудь во вред князю...)
А князь стал, наконец, до того расстроен, что когда, часа два спустя, к
нему прибежал посланный от Коли с известием о болезни отца, то, в первую
минуту, он почти не мог понять, в чем дело. Но это же происшествие и
восстановило его, потому что сильно отвлекло. Он пробыл у Нины Александровны
(куда, разумеется, перенесли больного) почти вплоть до самого вечера. Он не
принес почти никакой пользы, но есть люди, которых почему-то приятно видеть
подле себя в иную тяжелую минуту. Коля был ужасно поражен, плакал
истерически, но однако же все время был на побегушках: бегал за доктором и
сыскал троих, бегал в аптеку, в цырюльню. Генерала оживили, но не привели в
себя; доктора выражались, что "во всяком случае пациент в опасности". Варя и
Нина Александровна не отходили от больного; Ганя был смущен и потрясен, но
не хотел всходить на верх и даже боялся увидеть больного; он ломал себе
руки, и в бессвязном разговоре с князем ему удалось выразиться, что вот,
дескать, "такое несчастье и, как нарочно, в такое время!" Князю показалось,
что он понимает, про какое именно время тот говорит. Ипполита князь уже не
застал в доме Птицына. К вечеру прибежал Лебедев, который, после утреннего
"объяснения", спал до сих пор без просыпу. Теперь он был почти трезв и
плакал над больным настоящими слезами, точно над родным своим братом. Он
винился вслух, не объясняя однако же в чем дело, и приставал к Нине
Александровне, уверяя ее поминутно, что "это он, он сам причиной, и никто
как он... единственно из приятного любопытства... и что "усопший" (так он
почему-то упорно называл еще живого генерала) был даже гениальнейший
человек!" Он особенно серьезно настаивал на гениальности, точно от этого
осмелился; затем вышел, тихо и ласково улыбаясь.
Все это было чрезвычайно тяжело услышать. Из всего выставлялся один
главный и чрезвычайный факт: то, что Аглая была в большой тревоге, в большой
нерешимости, в большой муке почему-то ("от ревности" прошептал про себя
князь). Выходило тоже, что ее, конечно, смущали и люди недобрые, и уж очень
странно было, что она им так доверялась. Конечно, в этой неопытной, но
горячей и гордой головке созревали какие-то особенные планы, может быть и
пагубные и... ни на что не похожие. Князь был чрезвычайно испуган и в
смущении своем не знал, на что решиться. Надо было непременно что-то
предупредить, он это чувствовал. Он еще раз поглядел на адрес запечатанного
письма; о, тут для него не было сомнений и беспокойств, потому что он верил;
его другое беспокоило в этом письме: он не верил Гавриле Ардалионовичу, И
однако же он сам было решился передать ему это письмо, лично, и уже вышел
для этого из дому, но на дороге раздумал. Почти у самого дома Птицына, как
нарочно, попался Коля, и князь поручил ему передать письмо в руки брата, как
бы прямо от самой Аглаи Ивановны. Коля не расспрашивал и доставил, так что
Ганя и не воображал, что письмо прошло чрез столько станций. Воротясь домой,
князь попросил к себе Веру Лукьяновну, рассказал ей что надо и успокоил ее,
потому что она до сих пор все искала письмо и плакала. Она пришла в ужас,
когда узнала, что письмо унес отец. (Князь узнал от нее уже потом, что она
не раз служила в секрете Рогожину и Аглае Ивановне; ей и в голову не
приходило, что "тут могло быть что-нибудь во вред князю...)
А князь стал, наконец, до того расстроен, что когда, часа два спустя, к
нему прибежал посланный от Коли с известием о болезни отца, то, в первую
минуту, он почти не мог понять, в чем дело. Но это же происшествие и
восстановило его, потому что сильно отвлекло. Он пробыл у Нины Александровны
(куда, разумеется, перенесли больного) почти вплоть до самого вечера. Он не
принес почти никакой пользы, но есть люди, которых почему-то приятно видеть
подле себя в иную тяжелую минуту. Коля был ужасно поражен, плакал
истерически, но однако же все время был на побегушках: бегал за доктором и
сыскал троих, бегал в аптеку, в цырюльню. Генерала оживили, но не привели в
себя; доктора выражались, что "во всяком случае пациент в опасности". Варя и
Нина Александровна не отходили от больного; Ганя был смущен и потрясен, но
не хотел всходить на верх и даже боялся увидеть больного; он ломал себе
руки, и в бессвязном разговоре с князем ему удалось выразиться, что вот,
дескать, "такое несчастье и, как нарочно, в такое время!" Князю показалось,
что он понимает, про какое именно время тот говорит. Ипполита князь уже не
застал в доме Птицына. К вечеру прибежал Лебедев, который, после утреннего
"объяснения", спал до сих пор без просыпу. Теперь он был почти трезв и
плакал над больным настоящими слезами, точно над родным своим братом. Он
винился вслух, не объясняя однако же в чем дело, и приставал к Нине
Александровне, уверяя ее поминутно, что "это он, он сам причиной, и никто
как он... единственно из приятного любопытства... и что "усопший" (так он
почему-то упорно называл еще живого генерала) был даже гениальнейший
человек!" Он особенно серьезно настаивал на гениальности, точно от этого