новение.
- А вы не попрекнете меня за теперешние грубые слова... когда-нибудь...
после? - вдруг спросила она.
- Что вы, что вы! И чего вы опять вспыхнули? Вот и опять смотрите
мрачно! Вы слишком мрачно стали иногда смотреть, Аглая, как никогда не
смотрели прежде. Я знаю, отчего это...
- Молчите, молчите!
- Нет, лучше сказать. Я давно хотел сказать; я уже сказал, но... этого
мало, потому что вы мне не поверили. Между нами все-таки стоит одно
существо...
- Молчите, молчите, молчите, молчите! - вдруг перебила Аглая, крепко
схватив его за руку и чуть не в ужасе смотря на него. В эту минуту ее
кликнули; точно обрадовавшись, она бросила его и убежала.
Князь был всю ночь в лихорадке. Странно, уже несколько ночей сряду с
ним была лихорадка. В этот же раз, в полубреду, ему пришла мысль: что если
завтра, при всех, с ним случится припадок? Ведь бывали же с ним припадки
наяву? Он леденел от этой мысли; всю ночь он представлял себя в каком-то
чудном и неслыханном обществе, между какими-то странными людьми. Главное то,
что он "заговорил"; он знал, что не надо говорить, но он все время говорил,
он в чем-то их уговаривал. Евгений Павлович и Ипполит были тоже в числе
гостей и казались в чрезвычайной дружбе.
Он проснулся в девятом часу, с головною болью, с беспорядком в мыслях,
с странными впечатлениями. Ему ужасно почему-то захотелось видеть Рогожина;
видеть и много говорить с ним, - о чем именно, он и сам не знал; потом он
уже совсем решился было пойти зачем-то к Ипполиту. Что-то смутное было в его
сердце, до того, что приключения, случившиеся с ним в это утро, произвели на
него хотя и чрезвычайно сильное, но все-таки какое-то неполное впечатление.
Одно из этих приключений состояло в визите Лебедева.
Лебедев явился довольно рано, в начале десятого, и почти совсем
хмельной. Хоть и не заметлив был князь в последнее время, но ему как-то в
глаза бросилось, что со времени переселения от них генерала Иволгина, вот
уже три дня, Лебедев очень дурно повел себя. Он стал как-то вдруг
чрезвычайно сален и запачкан, галстук его сбивался на сторону, а воротник
сюртука был надорван. У себя он даже бушевал, и это было слышно через
дворик; Вера приходила раз в слезах и что-то рассказывала. Представ теперь,
он как-то очень странно заговорил, бия себя в грудь, и в чем-то винился...
- Получил... получил возмездие за измену и подлость мою... Пощечину
получил! - заключил он наконец трагически.
- Пощечину! От кого?.. И так спозаранку?
- Спозаранку? - саркастически улыбнулся Лебедев: - время тут ничего не
значит... даже и для возмездия физического... но я нравственную...
нравственную пощечину получил, а не физическую!
Он вдруг уселся без церемонии и начал рассказывать. Рассказ его был
очень бессвязен; князь было поморщился и хотел уйти; но вдруг несколько слов
поразили его. Он остолбенел от удивления... Странные вещи рассказал господин
Лебедев.
Сначала дело шло, повидимому, о каком-то письме; произнесено было имя
Аглаи Ивановны. Потом вдруг Лебедев с горечью начал обвинять самого князя;
можно было понять, что он обижен князем. Сначала, дескать, князь почтил его
своею доверенностью в делах с известным "персонажем" (с Настасьей
Филипповной); но потом совсем разорвал с ним и отогнал его от себя со
срамом, и даже до такой обидной степ
- А вы не попрекнете меня за теперешние грубые слова... когда-нибудь...
после? - вдруг спросила она.
- Что вы, что вы! И чего вы опять вспыхнули? Вот и опять смотрите
мрачно! Вы слишком мрачно стали иногда смотреть, Аглая, как никогда не
смотрели прежде. Я знаю, отчего это...
- Молчите, молчите!
- Нет, лучше сказать. Я давно хотел сказать; я уже сказал, но... этого
мало, потому что вы мне не поверили. Между нами все-таки стоит одно
существо...
- Молчите, молчите, молчите, молчите! - вдруг перебила Аглая, крепко
схватив его за руку и чуть не в ужасе смотря на него. В эту минуту ее
кликнули; точно обрадовавшись, она бросила его и убежала.
Князь был всю ночь в лихорадке. Странно, уже несколько ночей сряду с
ним была лихорадка. В этот же раз, в полубреду, ему пришла мысль: что если
завтра, при всех, с ним случится припадок? Ведь бывали же с ним припадки
наяву? Он леденел от этой мысли; всю ночь он представлял себя в каком-то
чудном и неслыханном обществе, между какими-то странными людьми. Главное то,
что он "заговорил"; он знал, что не надо говорить, но он все время говорил,
он в чем-то их уговаривал. Евгений Павлович и Ипполит были тоже в числе
гостей и казались в чрезвычайной дружбе.
Он проснулся в девятом часу, с головною болью, с беспорядком в мыслях,
с странными впечатлениями. Ему ужасно почему-то захотелось видеть Рогожина;
видеть и много говорить с ним, - о чем именно, он и сам не знал; потом он
уже совсем решился было пойти зачем-то к Ипполиту. Что-то смутное было в его
сердце, до того, что приключения, случившиеся с ним в это утро, произвели на
него хотя и чрезвычайно сильное, но все-таки какое-то неполное впечатление.
Одно из этих приключений состояло в визите Лебедева.
Лебедев явился довольно рано, в начале десятого, и почти совсем
хмельной. Хоть и не заметлив был князь в последнее время, но ему как-то в
глаза бросилось, что со времени переселения от них генерала Иволгина, вот
уже три дня, Лебедев очень дурно повел себя. Он стал как-то вдруг
чрезвычайно сален и запачкан, галстук его сбивался на сторону, а воротник
сюртука был надорван. У себя он даже бушевал, и это было слышно через
дворик; Вера приходила раз в слезах и что-то рассказывала. Представ теперь,
он как-то очень странно заговорил, бия себя в грудь, и в чем-то винился...
- Получил... получил возмездие за измену и подлость мою... Пощечину
получил! - заключил он наконец трагически.
- Пощечину! От кого?.. И так спозаранку?
- Спозаранку? - саркастически улыбнулся Лебедев: - время тут ничего не
значит... даже и для возмездия физического... но я нравственную...
нравственную пощечину получил, а не физическую!
Он вдруг уселся без церемонии и начал рассказывать. Рассказ его был
очень бессвязен; князь было поморщился и хотел уйти; но вдруг несколько слов
поразили его. Он остолбенел от удивления... Странные вещи рассказал господин
Лебедев.
Сначала дело шло, повидимому, о каком-то письме; произнесено было имя
Аглаи Ивановны. Потом вдруг Лебедев с горечью начал обвинять самого князя;
можно было понять, что он обижен князем. Сначала, дескать, князь почтил его
своею доверенностью в делах с известным "персонажем" (с Настасьей
Филипповной); но потом совсем разорвал с ним и отогнал его от себя со
срамом, и даже до такой обидной степ